Устойчивый промышленный рост невозможен без понятной и сбалансированной модели энергообеспечения. Какие механизмы участия промышленности в развитии энергетической инфраструктуры могут стать эффективными в новых условиях? Какие меры поддержки необходимы промышленности в условиях роста тарифов на энергоресурсы? Модератором дискуссии на ПМЭФ « Предсказуемая энергетика для инвестиций: что нужно действующим предприятиям и новым промышленным проектам» выступил главный редактор Business FM Илья Копелевич.
Участниками полемики стали президент «СПб Товарно-сырьевой Биржи» Игорь Артемьев, председатель совета директоров ООО «Удоканская медь» Валерий Казикаев, заместитель Министра экономического развития Михаил Каминский, заместитель генерального директора ПАО «Россети» Алексей Мольский, Генеральный директор ООО УК «МЕТАЛЛОИНВЕСТ» Александр Попов, Заместитель Министра РФ по развитию Дальнего Востока и Арктики Юрий Сердечкин, Генеральный директор ПАО «Т Плюс» Павел Сниккарс, первый заместитель Министра энергетики Павел Сорокин, и генеральный директор ООО «АИМ Менеджмент» Сергей Твердохлеб.
– Думаю, что встреча обещает быть жаркой. Участники нашей панели представляют две стороны, и будут откровенно говорить о своих друг другу пожеланиях, – сказал модератор. – Мы говорим о предсказуемом энергоснабжении энергоёмких отраслей промышленности, в которых энергетика занимает иногда десятки % от себестоимости. У нас есть представители компаний-потребителей: «Металлоинвест», это «Удоканская медь», холдинг «АИМ», который знает обе стороны процесса. А также представители энергетики и органов власти. В конечном счёте противоречия и споры, которые мы услышим, разрешать предстоит им.
Инвестиции или жизнь?
– Российская экономика переживает этап глубоких структурных трансформаций. В таких условиях инвестиции и реализация промышленных проектов становятся немыслимыми без прогнозируемой и стабильной энергетики, – сказал заместитель министра экономики Михаил Каминский. – Участники профессионального энергетического сообщества осознают, что отрасль находится под значительным давлением. Меняется структура и география спроса – он, безусловно, растет. Одновременно возникают сложности со стороны предложения и возможностей его обеспечения. Таким образом, вырисовывается комплексная задача, требующая совместного решения: необходимо найти зыбкий, тонкий баланс между масштабными инвестициями в энергетику и сохранением конкурентоспособности реального сектора, то есть, по сути, потребителей.
Подходя к решению этой задачи, разумно начать с анализа экономических условий. Ключевая метрика здесь – цена за киловатт-час в конечном итоге. Если фронтально реализовывать все масштабные планы, заложенные в Генеральной схеме, то к 2030 году, по текущим оценкам, стоимость конечной электроэнергии может вырасти на 63 %. Важно выявить факторы, обусловливающие такой рост. Далеко не всегда регулируемый тариф на передачу электроэнергии является ключевым драйвером. Основной фактор – оптовая цена на электроэнергию. Понятно, почему на рынок начинают приходить вновь вводимые объекты ДПМ: помимо сравнительно дорогих капиталовложений здесь материализуются затраты на дорогое заёмное финансирование и локализованное оборудование. Всё это в ближайшие годы отразится в платежах.
Необходимо оценить, критичен ли такой рост или допустим. Прежде всего, следует изучить конкурентное окружение. Согласно имеющимся оценкам, к 2030 году цены на электроэнергию в России, вероятно, останутся ниже, чем в Европейском союзе. Однако это не наш бенчмарк. Ориентироваться следует на Китай, страны Персидского залива и даже США – то есть государства, производящие углеводороды, химию и металлы. Обращаясь к этим странам, мы понимаем: там, где цена на электроэнергию полностью регулируется государством, к 2030 году мы, скорее всего, достигнем паритета. В сценариях умеренного снижения цен на энергоносители в странах с рыночным ценообразованием мы можем даже опередить их на 20 % и более .
Каковы последствия? Доля затрат реального сектора на электроэнергию будет расти. Например, в добывающей промышленности она может увеличиться с 7 до 10 %, в химической – с 3,5 половиной до более чем 8 %. Это создает риски давления на темпы роста валового внутреннего продукта. Ситуация объективно сложная, требующая действий. Совместно с коллегами и отраслевым сообществом мы выступаем за эволюционное развитие модели энергетики. Наш ключевой подход – сместить акценты с масштабного дорогостоящего строительства в пользу повышения эффективности системы, максимального вовлечения имеющихся резервов и поиска дополнительных источников финансирования. В рамках этих направлений я остановлюсь на двух предложениях, находящихся в проработке.
Первое – перераспределение резервов сетевой мощности. На сегодняшний день потребители напрямую оплачивают порядка 40 % сетевой мощности; остальной резерв распределяется между всеми потребителями. Важный факт: по данным коллег из «Россетей», за последние пять лет сетевые мощности, созданные в рамках новых технологических присоединений, загружены лишь на 7 %.
Всё это порождает потребность в новом строительстве, что давит на тариф, подталкивая его вверх. Правила технологического присоединения предусматривают возможность перераспределения сетевой мощности; у «Россетей» существует соответствующая онлайн-площадка. Однако статистика реальных сделок свидетельствует о неработоспособности механизма. Вероятно, не создано достаточных стимулов: собственники и потребители не заинтересованы отказываться от резерва, считая его для себя практически бесплатным. Имеются также нюансы информационного взаимодействия и открытости данных. Наши предложения: регуляторная настройка в рамках правил технологического присоединения, где опция перераспределения должна быть прошита как неотъемлемая часть алгоритма выбора вариантов нового присоединения. Необходимо доработать и донастроить информационный обмен: создать новую или модернизировать существующую площадку для верификации возможностей перераспределения, заключения и регистрации сделок, а также формирования рыночной стоимости перераспределяемого мегаватта сетевой мощности. Это должно способствовать максимальному вовлечению резервов. Правительство поручило Минэкономразвития разработать такую концепцию; полагаю, в ближайшее время совместно с коллегами мы найдем консенсус и представим его общественности.
Второе предложение касается генерации. Речь идет о либерализации возможностей и стимулировании интереса инвесторов к строительству собственных крупных объектов в энергодефицитных районах. Прежде всего, это относится к Дальнему Востоку. В плотном взаимодействии с коллегами мы видим: многие реальные инвестпроекты не могут стартовать именно из-за дефицита мощностей, который невозможно быстро компенсировать.
Здесь возможна взаимовыгодная концепция: промышленность получит возможность строить крупные генерирующие объекты. Для этого потребуется снять действующие запреты, в частности обязательный вывод на оптовый рынок объектов мощностью свыше 25 МВт в энергодефицитных районах. Следует дать возможность таким частным генераторам выводить избыток мощности, необходимой для собственных нужд, на рынок с некоторой доходностью – чуть ниже доходности ДПМ.
В чем же взаимовыгода? Промышленники получают возможность быстро ввести мощности, получать электроэнергию близко к себестоимости, без надбавок ДПМ и сетевой составляющей, а также продавать излишек с определенной доходностью. Для рынка это закрытие дефицитов по конечной цене электроэнергии, возможно, чуть ниже ДПМ, так как предполагается, что капитальные затраты в данном случае будут ниже. Для всех участников рынка это дополнительный инструмент сдерживания возможного галопирующего роста цен на электроэнергию. В завершение подчеркну: только сбалансированная и экономически оправданная модель развития электроэнергетики способна обеспечить искомый промышленный рост, заложенный во всех планах и прогнозах развития российской экономики.
Зелень подорожала
– Для нашей энергоёмкой отрасли и предприятия в частности эта проблема имеет первостепенное значение, – отметил Генеральный директор ООО УК «МЕТАЛЛОИНВЕСТ» Александр Попов. – Вопросы, которые я намеревался поднять, уже прозвучали, и очевидно, что правительство также движется в этом направлении. Это свидетельствует о том, что мы находимся на одной стороне, и убеждён, что благодаря таким конструктивным обсуждениям мы сможем выработать верное решение. «Металлоинвест» – это предприятие с прямой производственной цепочкой: от добычи и выпуска железа прямого восстановления до электросталеплавильного производства. С одной стороны, мы представляем «зелёную» металлургию: наши выбросы сравнительно невелики по отношению к классическому аглодоменному производству. С другой стороны, мы потребляем огромные объёмы энергоресурсов. Мы расходуем порядка 10 млрд кВт.ч электроэнергии и около 3 млрд куб. м природного газа ежегодно для производства горячебрикетированного железа. Газ используется для восстановления железа и получения водорода методом паровой конверсии. Таким образом, с одной стороны, мы называем себя «зелёными» благодаря водороду, а с другой – остаёмся чрезвычайно энергоёмким производством. Поэтому вопрос энергетики для нас критически важен. Доля энергозатрат в себестоимости составляет порядка 20–30 %, что весьма ощутимо и, особенно в текущих условиях, становится ключевым драйвером борьбы за энергоэффективность. Ежегодно мы тратим около 70 млрд руб. на приобретение газа и электроэнергии, то есть на все энергоресурсы в целом.
Теперь перейду к вопросам, которые хотелось бы поднять. Первый из них – проблема роста тарифов. В настоящее время мы запускаем новый проект по производству горячебрикетированного железа на Михайловском горно-обогатительном комбинате. Эта инициатива также полностью основана на энергетике; в её модель мы закладывали рост тарифов примерно на 8–9 %. Однако уже в 2026 году мы наблюдаем, что рост тарифа составит 18 %. Это официально объявленная цифра, которая ставит под угрозу эффективность данного проекта. Следовательно, вопросы тарифной политики для нас крайне важны и находятся в центре внимания. Также был затронут вопрос генеральной схемы, согласно которой к 2042 году ожидается рост тарифов примерно на 56 %. Это существенно повлияет на нашу себестоимость. Таким образом, с одной стороны, мы активно работаем над повышением энергоэффективности, а с другой – галопирующий рост тарифов подрывает все наши усилия в этой области.
В настоящее время мы готовы развивать собственную генерацию по двум причинам. Во-первых, для обеспечения всех предприятий первой категории надёжности нам необходим резерв, который позволит компенсировать внеплановые отключения. Мы находимся на приграничной территории, и такие отключения становятся всё более частыми и продолжительными. Конечно, мощность в 5 или 25 МВт нас не спасёт, поскольку нам требуется минимум 50 МВт. Например, при потреблении Оскольского электрометаллургического комбината в 550 МВт это крайне малая доля. Поэтому пересмотр подхода к собственной генерации и отказ от ограничений в 5 или 25 МВт для нас критически важны.
В продолжение темы генерации – вопрос когенерации. У нас 7 котельных, которые мы хотели бы модернизировать, перейдя с классической схемы производства тепла на комбинированную выработку тепла и электроэнергии. Этот вопрос также связан с лимитом в 5 или 25 МВт. Таким образом, достижение мощности в 50 МВт является для нас важным аспектом. Подводя итог: проблема энергетики для нас значима как с точки зрения конкурентоспособности, так и с позиции стабильности производственного процесса и обеспечения конкурентоспособности нашей продукции. Эта тема влияет на наши решения на горизонте 10, 15 или 20 лет, а также на инвестиционную политику, поскольку все инвестиционные проекты мы оцениваем исходя из стоимости тарифа.
Вход платный, выход тоже
– Ограничение в 5 МВт отсутствует, – объяснил Павел Сниккарс. – Существуют ограничения по выдаче любых технических условий. С точки зрения правил выхода на оптовый рынок, 35-ФЗ устанавливает требование: любая генерирующая мощность с установленной мощностью свыше 25 МВт обязана работать на оптовом рынке. Для чего было введено это правило? Государственная политика, реализуемая через регулирование электроэнергетики, решает множество стратегических задач. Через электроэнергетику обеспечивается стабилизация цен на электроэнергию для населения, поддерживаются наукоёмкие промышленные отрасли, включая сектор возобновляемых источников энергии (ВИЭ), а также решаются вопросы, связанные с переработкой отходов и иные темы. В ходе регулирования государство закладывало определенную эффективность и оптимальность работы отрасли, способной к самовоспроизводству, и возлагало на неё дополнительные обязательства, которые в ином случае пришлось бы финансировать из бюджета.
Почему возникло физическое ограничение? Крупные действующие потребители заявили: «Мы уйдём, построив собственную генерацию и выведя объём своего потребления с оптового рынка». Каков результат? Для оставшихся потребителей удельная цена возрастает. Логика такова: вывод генерации сопряжён с выводом потребления. Однако пункты 31 и 32 Федерального закона № 172-ФЗ разрешают работу крупных станций, в частности, использующих попутный газ или соответствующих экологическим требованиям, например, в металлургии. Технологические цепочки таких предприятий непосредственно связаны: существуют критерии по объёму потребления, объёму топлива, использованию синтез-газа и тому подобное.
В таком случае, при непосредственной технологической связи промышленного предприятия и электрической станции, реализуется идеальная модель. Предприятие заявляет: «Мы в первую очередь работаем на себя, а остатки продаём, но не более 25 МВт». Превышение этого порога было бы некорректным, поскольку фактически не соответствует норме закона. В текущих условиях, в контексте локальных дефицитов, эти ограничения смягчаются и снимаются. Такова регуляторная практика. Задачи дискриминации или ухудшения положения кого-либо не ставилось. Никто не препятствует внесению дополнительных изменений в регуляторику, например, с формулировкой: «Для таких предприятий также предусмотрена возможность работы». Однако здесь возникает второй вопрос: зачем? Почему потребители не хотят просто эксплуатировать собственную станцию и отсоединиться от внешней электрической сети?
Причина – надёжность. В Российской Федерации отсутствует запрет построить станцию и предприятие в поле, соединить их без получения каких-либо разрешений, не выходя на оптовый рынок. Существуют лишь общестроительные требования Градостроительного кодекса. Однако если предприятие работает автономно, необходим как минимум один блок в работе, один в ремонте и один в резерве. Это дорого. Единая энергосистема – дёшево и надёжно. Возникает вопрос: кто будет платить за эту «дёшево и надёжно»? Бизнес заявляет: «Мы не хотим платить». С точки зрения бизнеса, это верно. Предприниматели говорят: «Мы хотим больше зарабатывать». Но напомню: государственная политика в этом направлении формировалась с 2013 года. Была отменена «последняя миля» для металлургов, снято перекрёстное субсидирование для крупного потребления. Применялась китайская модель. Цель: увеличить доходную часть от продаж на экспортные рынки, привлечь больше налогов, из которых бюджетная система поддерживает электроэнергетику. Первая часть задачи сработала, вторая, по-видимому, была забыта. С 2013 года дополнительных мер не принималось. Единственная субсидия была предоставлена распределительным сетям в Красноярске. Затем начали возникать программы надёжности, в рамках которых изыскивались средства.
– Мы упускаем из вида ключевую составляющую – масштабные инвестиционные проекты, подобные нашему, являются стратегическими для страны, – возразил Валерий Казикаев. – Первую очередь мы построили, однако сегодня удорожание строительства сетей и сопутствующей инфраструктуры, по-видимости, не позволит нам развернуться в полную силу. Сегодня мы провели встречу в компании «Россети» и нашли понимание по ряду вопросов, но обращаю ваше внимание: мы реализуем проект второй очереди и в определённый момент возлагали надежды на бюджетное финансирование, однако они тают. Мы произвели расчёты: совокупная стоимость достигла примерно 60 млрд руб. Мы смоделировали экономику, начали проектирование, и по мере углубления в процесс стоимость возросла до 92 млрд руб. Это уже более 1 млрд долларов. Когда мы оценивали собственную генерацию, она составляла порядка 900 млн долларов. Тогда мы от этого отказались. Сейчас мы возвращаемся к этому вопросу. Возникают требования: регион энергодефицитный, необходимо сдавать излишки. По мере строительства у нас тоже постепенно набирается мощность, затем её придётся покупать. Возможно, это окажется для нас выгодно, никто не утверждает обратного. Но вкладывать сейчас более млрд долларов под ставку, извините за резкость, свыше 20 % годовых, а затем рассчитывать на возврат этих средств исключительно за счёт энергетической деятельности, – ситуация становится критической. Получается, что уже на стадии инвестиционного решения, ещё не начав строительство второй очереди, энергетика превратилась не просто в фактор стоимости капитала, а в главный тормоз дальнейшего движения. А мы задумали крупнейший комбинат, третий в мире по мощности производства меди. Медь – стратегический металл, необходимый стране и востребованный на внешних рынках. Но при таких энергетических условиях мы никуда не продвинемся.
Не тонуть в конфронтации, а плыть в одной лодке
– И те, и другие правы, – считает первый замминистра энергетики Павел Сорокин. – Безусловно, понимаю позицию бизнеса: при текущих ставках и той нагрузке, что заложена в тариф, включая все показатели ДПМ и дополнительные компоненты, о которых говорил Павел Сниккарс, закономерен вопрос: «Почему я должен финансировать новый проект?» Это логично. Однако с другой стороны, понятна и позиция государства с регулятором. Если бы мы не предприняли этих мер или переложили все сопутствующие издержки на один регион или округ, то там совершенно справедливо прозвучал бы аналогичный вопрос – и от малого, и от среднего бизнеса, которые не строят собственную генерацию и сети. Истина, как всегда, посередине. К несчастью, на каждую из сторон решающее влияние оказывает ключевая ставка и промышленная инфляция, которая последние четыре года росла галопирующими темпами. Это вызвано не внутренними факторами страны, а внешними ограничениями: высокая стоимость импортного оборудования и удорожание многих компонентов.
Здесь важно рассматривать проблему не в конфронтационном ключе, а осознавая, что мы все находимся в одной лодке. Необходимо одновременно учитывать интересы малого, среднего бизнеса, граждан и крупного бизнеса. Следует искать меры, способные снизить эту стоимость. В данном контексте актуально льготное финансирование, которое бюджет сейчас по понятным причинам предоставить не может, но которое возможно рассматривать в будущем – для сглаживания пиковых нагрузок и растаскивания их во времени. Также стоит обдумать корректировку банковских нормативов под определённые инфраструктурные проекты, хотя это уже тема для отдельной дискуссии. Тем не менее, смотреть на это необходимо уже сегодня. Если текущая ситуация не позволяет кардинальных решений, через полгода-год-два мы всё равно вернёмся к этому вопросу. Значит, нужно искать нетрадиционные пути, чтобы бизнес оставался в общей системе, ибо без него система не выдержит. И при этом важно не допустить разрушения экономики из-за избыточной нагрузки на предпринимательство.
Выбор между умом и красотой
– Мы в положении из анекдота об обезьяне, разрываемой между красотой и умом: столь же мучителен наш выбор между потреблением и производством электроэнергии, – сказал генеральный директор ООО «АИМ Менеджмент» Сергей Твердохлеб. – Особенно остро эта дилемма стоит в контексте множества регуляторных особенностей, в которых мы действуем. Если обратиться к истории нашей группы, в неё входят не только такие крупные промышленные потребители, как «Еврохим», но и угледобывающая компания, шесть морских портов и разветвлённая логистическая сеть. Мы, бесспорно, являемся крупнейшим потребителем как электрической, так и тепловой энергии. Более того, мы – один из главных, а возможно, и основной на сегодняшний день производитель тепла в Сибири, а также входим в число двух-трёх крупнейших генераторов электроэнергии. Честно говоря, проблематика, с которой мы столкнулись на заре становления интегрированного холдинга около пятнадцати лет назад, касалась не столько стоимости, сколько физической недоступности электроэнергии.
Именно с этого началось наше взаимодействие с регуляторами и осознание того, как обеспечивать инвестиционный рост по всей группе и развитие бизнеса в целом. Поэтому одним из краеугольных камней инвестиционной программы стало участие в первой волне ДПМ (договоров о предоставлении мощности), ориентированной на новое строительство, а затем и во второй волне – ДПМ-модернизации. Параллельно мы активно работали с регуляторами, стремясь обеспечить максимально мягкие и эффективные для экономики страны и нашей многопрофильной группы условия. Ключевым требованием было недопущение превышения роста конечной цены на электроэнергию над уровнем инфляции. Стоит отметить, что эта задача до сих пор решена: цена электроэнергии для конечных потребителей не только ниже промышленной инфляции, но и существенно отстаёт от темпов её роста. Этим преимуществом мы как потребители активно пользуемся.
Данное обстоятельство отчасти объясняет наше активное участие в вопросах климатического и экологического регулирования. Обеспечив базовые условия для инвестиционных режимов, на определённом этапе (в 2017–2019 годах) мы столкнулись с гигантским экономическим риском, вызванным принятием неразумных политических решений. Вся тонкая настройка энергетики и энергопотребления могла пойти прахом из-за введения жёстких норм углеродного регулирования. Всего за один год это привело бы к росту цен на электроэнергию на 55–80% (в зависимости от региона) и на тепло – примерно на 50%. Многие годы велись дискуссии с регуляторами и коллегами о том, как правильно выстроить углеродное регулирование, чтобы не подорвать экономику.
С самого начала мы исходили из того, что климатическая повестка касается именно экономики и денег, а не абстрактного влияния на окружающую среду. На мой взгляд, в стране уже выработана сбалансированная модель климатической политики и углеродного регулирования. С одной стороны, она позволяет добиваться значимых результатов в снижении углеродного следа компаний – за счёт климатических проектов, зелёных сертификатов и использования низкоуглеродного энергомикса. С другой – она предотвращает гигантские скачки цен на энергоресурсы для потребителей, включая население. Не скрою, периодически возникают дополнительные вызовы, например, связанные с тиражированием так называемого «Сахалинского эксперимента». На примере региона с изначально зелёным энергобалансом было доказано, что за пару лет можно достичь углеродной нейтральности – за счёт лесов, поглощения углекислого газа и прочего. Эксперимент оказался удачным, продемонстрировав механизмы торговли углеродными единицами и их использования для снижения углеродного следа продукции. Однако пострадавшей отраслью стала энергетика: ей пришлось столкнуться с ростом цен на энергоресурсы, и из бюджета региона приходится доплачивать за покупку квот, так как энергетики не выполнили задания. Все остальные отрасли квоты выполнили и перевыполнили, но покупать углеродные единицы у них не могут, поскольку все работают на тарифах. Несмотря на это, периодически звучат предложения тиражировать эксперимент на другие регионы, в том числе промышленно тяжёлые, где нет таких лесных массивов для компенсации выбросов. Дискуссии вокруг этого продолжаются.
Сейчас мы ведём похожий диалог уже по экологическому регулированию, которое переживает драматическую трансформацию. Происходит несколько одновременных процессов. Один из них – федеральный проект «Чистый воздух». Первый этап эксперимента завершается в этом году и требует снижения валовых выбросов на 20% в ряде наиболее загрязнённых городов. Второй этап охватывает больше городов и предполагает сокращение уже на 50%. С точки зрения финансовой и инвестиционной нагрузки это более серьёзная история, чем рост цен на электроэнергию. Нагрузка ложится и на энергетику, и на промышленность. Все предприятия нашей группы и известные нам по коллегам выполняют свои задания и квоты. Однако воздух существенно чище пока не становится, поскольку основное загрязнение приходится не на крупную энергетику и промышленность, а на другие источники: частный сектор, некачественный транспорт и приземные выбросы.
Крайне важна дискуссия об изменении целеполагания проекта «Чистый воздух» и донастройке плана его реализации. Ещё одна масштабная тема – изменение ставок платы за негативное воздействие на окружающую среду. Согласно новому распоряжению правительства, они растут в десятки раз. Мотив благородный и справедливый: превратить формальные ставки в стимулирующий инструмент экологической модернизации. Однако по ряду веществ и отраслей, включая тепловую энергетику, возникли серьёзные перекосы, которые мы сейчас предметно обсуждаем с регуляторами. Если компромисс не будет достигнут, несбалансированное регулирование в экологии приведёт либо к дополнительному росту цен на электроэнергию, либо к ненадёжности и недоступности энергоснабжения. Приведу один из последних примеров: в проекте «Чистый воздух» квоты нарезаются без учёта ввода новых энергогенерирующих мощностей. Если вы построили новую электростанцию или энергоблок, вы обязаны вписаться в существующие квоты. Даже объективный рост энергопотребления и производства электроэнергии в регионе не учитывается. Таким образом, экологическое регулирование неожиданно становится стоп-краном для экономического развития. К счастью, регуляторы воспринимают эти проблемы детально и глубоко, и мы находимся с ними в конструктивном диалоге.
Отдельный важный вопрос – финансирование экологической модернизации, в том числе в энергетике, где она давно назрела и перезрела. Совместно с Минэнерго и Минэкономразвития мы ведём предметный диалог о внедрении нового инструмента – «Экомод», то есть конкурентного отбора проектов, направленных на экологические инвестиции в энергетике по модели классического отбора мощности, применённой в ДПМ-модернизации. Есть много деталей и нюансов, но я надеюсь, что первые содержательные новости по этому механизму мы сможем представить к концу лета. С практической точки зрения, мы уже перевели часть электростанций, работавших на рынке, в формат блок-станций, обслуживающих непосредственно заводы. Это позволило сократить стоимость электроэнергии, что особенно актуально для крупных предприятий «Еврохима». Мы существенно снизили удельное энергопотребление при добыче угля и в морских портах за счёт внедрения новых технологий и перевода части техники на газомоторное топливо, что оказалось особенно эффективным в Кузбассе. Таким образом, как потребители мы видим меньше драмы, чем как производители.
Наши сети притащили
– Мы всегда рады, когда наши потребители развиваются, и надеемся на последовательное расширение, вторую, третью очередь,– прокомментировал заместитель генерального директора ПАО «Россети» Алексей Мольский. – Коллеги верно отметили необходимость справедливости. Крупные промышленные проекты, малые промышленные предприятия и малый бизнес должны быть самоокупаемыми, приносить прибыль и обеспечивать возврат инвестиций. Однако новые, высокие тарифы этого не гарантируют. Давайте обратимся к опыту предыдущих 20 лет. Коллегам нравились прежние тарифы, но нравились ли они энергетикам? Взглянем на энергетику, в частности на сетевой комплекс. Его можно рассматривать прежде всего как инфраструктуру. Но эта инфраструктура строится на заёмные средства. Каждый проект должен обеспечивать возврат инвестиций. Что же мы видим? Один из ключевых тезисов, который Минэкономразвития взяло на вооружение: резерв мощностей, 40 % от заявленного потребления. Не называя компанию, отсутствующую здесь, отмечу: крупный металлургический потребитель 15 лет назад подал заявку на строительство комбината. Первую очередь построил, мощность удерживает в договоре технологического присоединения, и десять лет переносит её. Сети возведены, генерация заложена в баланс, но фактической мощности нет. Возврат инвестиций должен идти, сети эксплуатируются, но не окупаются. Так произошло, поскольку ответственность заявителей и потребителей отсутствовала. И это касается не только крупных игроков. Начиная с домохозяйств: мы все бежали брать по 15 кВт, нужны они нам были или нет. Всё строилось, вкладывались деньги, но никто не нёс ответственности за заявленные проекты и мощности.
Результат – к чему мы пришли. Средства, предназначенные для надёжности и опережающего развития, изымались. Строились сети и генерация под промышленные и бытовые проекты, которые не реализовывались. Ответственность за это не наступала. Далее существовала льготная схема технологического присоединения: за одно плачу, за другое – нет. Напомню, ранее все платили по заявленной мощности. Затем прозвучало предложение: перейдём на фактическую оплату. Все согласились, перешли, забыв о заявленной мощности. Когда же начали обсуждать резерв, услышали: «Зачем резерв? Ведь нужна справедливость и возврат инвестиций». Бизнес требует предсказуемой энергетики. Давайте сделаем энергетику предсказуемой, а потребителя – предсказуемым. Тогда и тарифы станут предсказуемыми. Сегодня потребителю говорят: «Нужны новые генерирующие станции и сети». Схема, о которой говорили коллеги, требует больших затрат до 2042 года. Мы отвечаем: «Хорошо, пусть государство и инвесторы строят». Предлагаем механизм ТКП (тарифообразование на основе капитальных затрат). Слышим: «Зачем ТКП? Это же ответственность: мне нужно 100 МВт, я буду потреблять с такого года». Тогда инвестор вкладывается.
Когда промышленные, аграрные и химические предприятия требуют предсказуемости, нужно помнить: энергетика – тоже большая промышленность. Группа «Россети» 96–98 % заказов размещает у отечественных производителей. Это те же коллеги: медь, медные провода, металл, опоры, трансформаторы. Мы – крупный заказчик. Стройки дорогие? Насколько подорожал трансформатор за последнее время? Мы тоже хотим предсказуемости, как и наши партнёры. Мы – промышленность, и немалая, даём большой промышленный заказ. Следовательно, необходимо найти золотую середину, как отметил наш куратор из Министерства энергетики. Предсказуемость нужна не только им, но и нам, энергетикам. Когда мы напишем такие правила, уверен, все станут предсказуемыми, и каждый выиграет.
У каждого есть бизнес-проект с определённой окупаемостью. Но бизнеса без энергетики не бывает, а она будет дорогой. Сейчас она дорогая. Потом мы говорим: «Давайте проекты, как раньше, где развитие сетей закладывалось в тариф на передачу». Что такое тариф на передачу? Его оплачивают все потребители. И всё развитие сети уходило в этот тариф, который сегодня вырос. Потребители возмущаются: «Почему тариф растёт?» Давайте на площадке РСПП или иной предложим: «Голосуем за инвестиционный проект – в тариф на передачу или в ТКП?» Каждый проголосует против, скажет: «Пусть платит сам». Но невозможно построить модель, где все платят за всех, и тариф растёт, что не нравится коллегам. Либо мы строим модель, где каждый платит за себя – это иной подход. Не может быть так: я не плачу, а тариф остаётся стабильным и предсказуемым. Повторю: необходима двусторонняя ответственность.
– В плане первой очереди мы осуществили строительство и ввод в эксплуатацию в установленные сроки, – возразил Валерий Котикаев. – Заявленная мощность была выбрана практически на 100 %; недоборы отсутствуют. Что касается второй очереди, наша совесть перед заявкой чиста. Совесть и расчет, вероятно, были безупречны, несмотря на множество сомневающихся. Однако вопросы по второй очереди стоят остро. В текущей ситуации, при нынешней ключевой ставке, бюджетная поддержка энергетического строительства стремится к нулю. Поэтому необходимо рассмотреть взаимовыгодные шаги: поэтапную оплату тех значительных сумм, которые я упоминал, либо рассрочки с получением субсидий на кредитные ставки. Также следует учесть системную составляющую в сетях, строящихся не только для нас, но и являющихся системообразующими для Дальнего Востока и Сибири, для их интеграции, чтобы предоставить нам определенные послабления. Однако главное – поэтапная рассрочка, которая видится средством снижения инвестиционной нагрузки на начальном эта
пе проекта и равномерного распределения затрат, при этом «Россети» получат все вложенные средства, хотя и несколько позднее.
Территория желаний и невозможностей
– Дальний Восток представляет собой территорию уникальную, – сказал Юрий Сердечкин. – Главой государства была поставлена стратегическая задача: развитие Дальнего Востока является ключевым приоритетом России на весь XXI век. Эта установка последовательно реализуется. Созданы преференциальные режимы, активно развивается промышленность, и все участники процесса движутся ритмично – до определённого предела. За последние пять лет на 3 000 реализуемых инвестиционных проектов направлено 14 трлн руб.. Из них 6,5 трлн руб. уже вложены непосредственно в субъекты макрорегиона. К чему это приводит сегодня? Ожидаемый к 2030 году дефицит энергомощностей составляет 1,5 ГВт. И это оптимистический сценарий. Данный показатель будет достигнут, если реализуются все проекты по строительству и вводу мощностей, по которым уже приняты решения. Расчёт произведён только на те инвестиционные проекты, которые уже запущены, и мы точно понимаем, что всё необходимое для их завершения будет создано. Если же дополнительно к этому около 100 крупных инвестиционных проектов, находящихся в высокой степени проработки, получат зелёный свет, мы столкнёмся с дефицитом порядка 4 ГВт. Сценарий абсолютно предсказуем: Дальний Восток, погрузившись в такой дефицит, остановит всю свою инвестиционную активность. Задачи, стоящие перед нами и страной в целом, не будут реализованы.
Второй аспект – рост цен на электроэнергию. Эта тема многократно обсуждалась на всех площадках. Однако для Дальнего Востока она особенно острая: темпы роста цен здесь примерно в два раза превышают среднероссийские показатели. Стоимость технологического присоединения демонстрирует аналогичную динамику. Усреднённое значение в 1,5 раза превосходит среднероссийские показатели, достигая по ряду проектов 80–85 млн руб. за МВт мощности. Я не беру проект, который упоминали коллеги, – это уникальный случай, где стоимость присоединения стремится в космос. Такова наша текущая картина: абсолютно предсказуемые потребители с абсолютно предсказуемыми последствиями – как ценовыми, так и физическими.
Касательно дополнительных инфраструктурных ограничений Дальнего Востока: перечислю тезисно. Газ. Уровень газификации макрорегиона составляет 28 %. Руководством страны поставлена задача довести этот показатель до 50 %. Полагаю, что мы, как Министерство, отвечающее за развитие макрорегиона, совместно со всеми участниками процесса будем добиваться целевой модели, чтобы уровень газификации достиг необходимых значений, а объёмов газа, поступающего на Дальний Восток, было достаточно. Однако пока положительный исход этой ситуации, на который мы рассчитываем к 2030 году, не просматривается.
Что касается предложений: полагаю, все они прозвучали и понятны. Единственная наша специфика заключается в действующей дальневосточной надбавке. Мы очень рассчитываем на её продление, что позволит избежать взрывного роста тарифов на электрическую энергию для потребителей. Повторюсь: те инвестиционные проекты, огромные и важные для страны, которые сейчас реализуются, – если цена начнёт вести себя отлично от значений, заложенных в модели, она помножит на ноль усилия огромного количества людей, огромного количества коллективов и тех триллионов рублей, которые уже вложены в экономику.
Прогнозируемый провал
– Искренне признательны коллегам из «Металлоинвеста», – сказал Павел Сниккарс. – Совместное детальное обсуждение этих вопросов имеет для нас принципиальное значение. Отрадно осознавать, что вы глубоко понимаете: энергетика со стороны промышленности воспринимается как полноценный бизнес с адекватными финансовыми показателями, ковенантами, ликвидной моделью, механизмами заимствования, интересами акционеров и сопутствующими аспектами. Что касается предложений, здесь необходимо достичь договорённости. Господин Казикаев верно указал на необходимость взаимодействия с «Россетями»: следует детально рассчитать %ные ставки, определить механизмы компенсации и оценить текущую возможность заимствований. Логика здесь следующая. Мы торгуемся за деньги, разумеется, в конструктивном смысле. Если по моей модели необходимые параметры не укладываются, предлагается: «Давайте оформим рассрочку с учётом стоимости денег, тогда я смогу обеспечить реализацию». «Россети» отвечают: «На эту часть можем согласиться, на эту – нет». Так начинается нормальный процесс выработки базовых позиций.
Коллега, заместитель министра по развитию Дальнего Востока, отметил, что в регионе действительно наблюдаются серьёзные сложности. Однако, по большому счёту, это было прогнозируемо. Позвольте напомнить. Рынок электроэнергии на Дальнем Востоке начал функционировать с января 2025 года. До этого действовали тарифы, которые не предусматривали инвестиций. Существовала лишь избыточная мощность, созданная в советский период. Мы, словно мыши, плакали, кололись, но продолжали терпеть. С нашей стороны были созданы условия для налоговых преференций и роста бизнеса, однако после этого мы удивляемся отсталости инвестиционной составляющей энергоинфраструктуры.
Но это рукотворная история. Она была предсказуема: мы дождались её последствий. Вопрос теперь заключается в синхронизации. Вот пример. Допустим, я намерен открыть предприятие в Арктике, где самая холодная и чистая вода. Но там отсутствуют железные дороги, автомобильные магистрали, электрические сети и прочая инфраструктура. Если коллеги разрабатывают базовые экономические модели, им необходимо учитывать полную стоимость и блага единой энергосистемы, включая надёжность присоединения. Стоит обратиться к опыту дружественных и недружественных коллег. В настоящее время создаются крупные объёмы, сопоставимые с мощностями «Металлоинвеста»: более 600 МВт в одной точке проектируются для производства соды. Для электропотребителей были введены тарифы, прямо предусматривающие: «Плачу авансом, плачу за всех». В эти тарифы заложены затраты на реконфигурацию энергосистемы. Поскольку на такие объёмы существует очередь на пять–семь лет, необходима постройка генерации. Поэтому NVidia, Microsoft и другие компании приступили к проектированию и строительству собственных блочных АЭС.
Вопрос надёжности сетей пока остаётся неразрешённым. С проектами мы не знакомы, и в условиях санкций вряд ли удастся их реализовать. С текущих позиций необходимо использовать все доступные оптимальные ресурсы. Существуют действующие теплоэлектроцентрали, которые следует загружать. Как верно отметили коллеги, у нас есть возможность увеличить выдачу мощности в зонах локального дефицита. Давайте снимем ограничения на пять–семь единиц. Здесь я полностью согласен, что необходимо донастроить эту систему. Однако она должна быть равнозначной для всех участников. Каждый должен понимать, как это повлияет на инвестиционный потенциал энергетиков. Невозможно, чтобы одна отрасль безраздельно потребляла ресурсы другой. За это всегда придётся платить. Если употреблять только мясо и алкоголь, неизбежно наступит определённый набор заболеваний, что предсказуемо по достижении определённого возраста.
Биржевой мост
– Благодаря исключительно компетентным выступлениям уважаемых коллег, мне удалось глубоко осмыслить многие аспекты и сформировать чёткое понимание текущего положения дел. Я позволю себе перейти к вопросам более общего характера, поскольку последние пять лет – да и, пожалуй, раньше – я уделял пристальное внимание энергетике, – сказал президент АО «Санкт-Петербургская Международная Товарно-сырьевая Биржа» Игорь Артемьев. – К сожалению, я вынужден констатировать, что динамика процессов остаётся практически неизменной по сравнению с тем, что наблюдалось десять и двадцать лет назад.
Однако начну с темы, которая уже звучала в выступлениях моих предшественников. Речь идёт о предсказуемости энергетики и, шире, предсказуемости инвестиционного климата. Ключевым условием для этого является законодательно закреплённая, справедливая система рыночного ценообразования. Государственное вмешательство в цены должно быть исключено либо, в крайнем случае, сведено к краткосрочным, строго регламентированным периодам, обусловленным решением конкретных социальных задач или преодолением дефицита на рынке. Однако, в целом, практика административного регулирования цен порочна, поскольку никто не станет вкладывать капитал в будущее, не будучи уверенным в стабильности правил игры.
Известно, что капитал, как вода, находит любую лазейку. Если внутри страны отсутствует благоприятная инвестиционная среда, средства неизбежно утекают за рубеж, что мы и наблюдаем на протяжении длительного времени. Отсутствие инвестиций означает, что мы проедаем собственное будущее. Если государственный служащий стремится к тихой и спокойной карьере, самый простой путь для него – ввести прайс-кэп, заморозить цены, а спустя пять лет покинуть свой пост, оставив последствия своим преемникам. Увы, подобных примеров в нашей недавней истории уже немало. Это утверждение, кажущееся общим местом, в нынешние дни звучит особенно болезненно.
Сегодня сложилась особая ситуация. По целому ряду причин вмешательство в рыночное ценообразование нередко оправдывается исключительными обстоятельствами. Однако на деле за этим зачастую стоит либо элементарная некомпетентность, либо откровенное желание переложить бремя ответственности и тяжёлого труда на предпринимателей, в то время как сами чиновники предпочитают оставаться в стороне. Такая практика, знакомая нам ещё с советских времён, губительна и неприемлема.
Позвольте мне остановиться ещё на одном болезненном вопросе – о тарифах. Сегодня здесь упоминалось об их росте на шестнадцать %. Давайте проведём простой анализ. Мы слышим об индексе потребительских цен на уровне пяти %. Промышленная инфляция, по некоторым данным, уже достигла девяти. Откуда же берётся цифра в шестнадцать %? Прежде всего, следует вспомнить, что ранее правительство проводило политику «инфляция минус». Я принимал непосредственное участие в её формулировании. Речь шла о незначительном минусе – ноль целых одна десятая %. Для чего это делалось? Для постоянного давления на издержки естественных монополий. Таким маневром нельзя злоупотреблять, но сам принцип «инфляция плюс» – это прямой путь к уничтожению промышленности. Я уже не говорю о текущей ключевой ставке. В совокупности эти меры, на мой взгляд, являются потворством монополиям.
Не следует устанавливать тарифы выше уровня инфляции. Что такое тариф? Это и есть инфляция, то есть рост цен. Установили тариф на уровне шестнадцати % – значит, цены выросли на шестнадцать %. Следовательно, инфляция составляет шестнадцать %. Разве это не очевидно? Мне, признаться, обидно, что государство отошло от политики «инфляция минус», которая обеспечивала предсказуемость на долгие годы. Сейчас никто официально не объявил о переходе к политике «инфляция плюс», но на практике мы наблюдаем именно это. Вновь воцаряется непредсказуемость.
Возвращаясь к теме биржи. Биржевой механизм, по сути, безразличен к заявлениям отдельных государственных служащих о том, что инфляция в стране составляет четыре %. Биржа не принимает это во внимание. Законодательная защита биржевого механизма строится на совершенно иных принципах – законе об организованных торгах, двойном встречном аукционе, где контракт заключается на основе реального спроса и предложения. Какой разумный участник рынка станет договариваться о цене, ориентируясь на декларируемую четырёх%ную инфляцию? Поэтому биржа отражает реальную картину. Конечно, сам рынок может быть искажён нормативными актами и сегментацией: одним потребителям предоставляется преференциальный режим, другим – нет. В основе этого должны лежать объективные критерии: поддержка Дальнего Востока, социальная защита отдельных групп населения. Но когда преференции начинают раздаваться отдельным предприятиям, возникает резонный вопрос: куда мы движемся? Я полностью разделяю боль коллег, рассказывающих об этих диспропорциях. Эту систему необходимо выправлять.
Итак, биржа не знает и не принимает в расчёт мнения отдельных, пусть и высокопоставленных, лиц о желаемой инфляции. И это хорошо. Это гарантия сохранения рыночного ценообразования даже в самые сложные периоды. Благодаря этому биржа не является паразитической структурой, как иногда полагают. Если вы сомневаетесь, спросите Павла Сорокина. Даже в чрезвычайно сложной текущей ситуации именно рыночные методы – регулирование спроса и предложения на бирже, особенно предложения – прекрасно справляются с задачей ценообразования. У биржи есть огромный арсенал инструментов: шаги аукционов, различные механизмы, которые можно задействовать в любых обстоятельствах. Когда это возможно, мы всегда стремимся вернуть рынок в нормальное русло, чтобы стимулировать инвестиции. В этом смысле любая из бирж, работающих в нашей стране, может помочь тем, кто хочет уйти от тарифных ограничений и административного давления.
Теперь о рынках в целом. У нас есть два аспекта. Первый – это торговая история, привлечение новых клиентов, совершение сделок купли-продажи. Но не менее, а возможно, и более важная функция – это индикативная. Однако я с сожалением вынужден констатировать, что когда бизнесу говорят: «Нужно делиться, платить больше налогов, отдавать больше», – мы снова и снова возвращаемся к вопросу о справедливости. Как её достичь? Вокруг какой системы можно выстроить диалог между государством и предпринимателем, диалектическое единство? Я убеждён, что основой для этого должны служить индикаторы – рыночные цены, формирующиеся на биржах. Именно биржевые цены, по действующему законодательству, регистрируются Центральным Банком и служат базой для расчёта налогов и иных обязательных платежей. Это факт.
Перейдём к конкретным рынкам. В угольной отрасли мы уже зарегистрировали индикаторы и продолжаем работу над новыми методиками. Рынок достаточно ликвидный, и эти индикаторы объективно отражают стоимость угля, что чрезвычайно важно. Здесь помогает и 223-й Федеральный закон. Его логика проста: если вы хотите работать по этому закону – пишите горы отчётов; если нет – идите на биржу, где биржа будет вести всю отчётность за вас, а вы получите рыночную цену. Это дополнительный механизм, повышающий ликвидность наших индикаторов. Таким образом, по углю у нас есть возможность использовать цену, которая по законодательству Российской Федерации признаётся справедливой для налогообложения. Что касается эскейпов, в настоящее время они действуют только по удобрениям. Да и то производители фактически ориентируются на максимальные цены, установленные Минсельхозом. По нефтепродуктам бывают редкие десинхронизации с рынком, но это, убеждён, временное явление. В целом, мы находимся в рынке. 37 млн треализовано на бирже, все индикаторы зарегистрированы по методике Центрального Банка. Это инструмент для защиты справедливых интересов всех участников.
По газу. В прошлом году на нашей бирже было продано 15 млрд куб.м. Мы очень рады этому результату. Соответствующие индикаторы также регистрируются. Благодаря позиции Минэнерго и Правительства, в этом году начинается балансировка газа: отклонения будут реализовываться на бирже. Фактически мы формируем вторичный рынок газа с его объективными индикаторами и справедливой ценой. Я не случайно всё время упоминаю государство – эта тема меня беспокоит более всего. Но понимание справедливой цены важно и для ваших контрагентов в вертикально-интегрированных структурах. Как определить, какая цена справедлива? Посмотрите на биржу. Если же использовать какие-то внебиржевые формулы, договориться, на мой взгляд, невозможно. Это просто нереализуемо. Опять же, я сейчас не беру Дальний Восток.
Наконец, об электроэнергетике. Я считаю, что коллеги из Администратора торговой системы и «Совета рынка» работают очень профессионально и эффективно. Существующие торги на сутки вперёд, несмотря на все проблемы, являются хорошим рыночным механизмом. Однако для решения вопросов предсказуемости и долгосрочности, особенно в условиях дефицита инвестиций, необходимо внедрять финансовые инструменты. Таким инструментом, по моему глубокому убеждению, являются фьючерсы. Мы сейчас обсуждаем этот вопрос и хотели бы обратиться к вам за поддержкой в этом начинании. Чтобы превратить торговлю фьючерсами на неделю или более продолжительные сроки из механизма краткосрочных спекуляций в полноценный инструмент долгосрочного планирования, необходимо продлить горизонт торгов «на сутки вперёд» до недельной, а затем и более длительной перспективы. Это позволит привлечь в данную сферу чисто финансовые инструменты и существенно повысить ликвидность рынка. Подобное развитие представляется крайне желательным, поскольку в текущих условиях источники финансирования практически исчерпаны. Остаётся лишь вопрос: не являемся ли мы мечтателями, полагая, что бюджетные средства найдутся сами собой?
Теперь перейдём к механизму ДПМ (договоров на поставку мощности). По оценкам ряда специалистов, данная модель обладает значительным и долгосрочным потенциалом. Попытки внедрения фьючерсных контрактов в этой области предпринимались достаточно давно, около десяти-пятнадцати лет назад, однако затем данная инициатива была предана забвению. Сейчас, в условиях жёстких ограничений, не до излишеств, и важно вернуться к этому вопросу. Где изыскать средства на строительство новых мощностей, столь необходимых, в частности, на Дальнем Востоке и в других регионах? Одним из возможных решений является выпуск цифровых финансовых активов (ЦФА). В упрощённом виде это можно рассматривать как облигационный заём для строительства, например, новой дороги. Подобная практика известна в России с конца XIX – начала XX века. Вопрос в том, кто станет покупателем таких активов: квалифицированные инвесторы или широкие слои населения.
Смысл в следующем: при появлении данного ресурса и его целевом направлении через гарантии и правила, установленные правительством, на строительство новых мощностей, владелец ЦФА должен получать скидки с тарифов в будущем в обмен на предоставленные средства. Это должен быть вариант взаимовыгодного финансирования, лишённый необоснованных преференций. Как собственник ЦФА, я предоставил капитал – необходимо чётко рассчитать дисконты и все сопутствующие параметры.
В текущей ситуации критически важную роль играет предсказуемость регулирования и реализации проектов. Необходимо выбирать такие методы, которые обеспечивают хотя бы минимальные элементы стабильности. Биржевой механизм в настоящее время является наиболее предсказуемым вариантом с точки зрения ценообразования, снижения рисков и управления опасностями в данной сфере.
Требуется равновесие
– Вопрос Дальнего Востока – это, по сути, квинтэссенция системной проблемы, о которой говорят коллеги из Минвостокразвития, – подытожил Павел Сорокин. – Газ и электроэнергия здесь стали той самой больной темой, где нереалистичные цели изначально закладываются в планы, а затем вызывает удивление их невыполнение. Невозможно установить цену на ископаемый ресурс ниже точки безубыточности, а затем недоумевать, почему ресурс исчезает. Это фундаментальное противоречие рыночной логики. Сегодня мы пожинаем плоды этих решений. Многие проекты рассчитываются исходя из абсолютно нереальной стоимости входящих ресурсов, что приводит к искусственно «летающей» экономике. Как только называется реальная цена, проект перестаёт быть жизнеспособным. Удивление здесь неуместно.
Теперь о фьючерсах. Здесь множество «но», которые выходят далеко за рамки сегодняшней дискуссии и затрагивают зрелость наших финансовых рынков. Если бы я знал, что рынок зрелый, я бы, безусловно, взял фьючерс. Это правильная инициатива, дающая уверенность в поставке. Однако для её реализации необходимо наличие: во-первых, значительного числа финансовых инвесторов, работающих с этим инструментом; во-вторых, глубины рынка на несколько месяцев; в-третьих, предсказуемого стакана заявок; и, наконец, достаточной доли свободного рынка, где свободные мощности могли бы маневрировать фьючерсом. Если я знаю, что в регионе генерация загружена на 100%, я не куплю фьючерс: через три месяца загрузка останется прежней, а мне нужно поставить дополнительный киловатт, который поставлен не будет. Необходим либо накопитель, либо иной механизм. Если такой рынок будет создан, появятся фьючерсные накопители. Глубина рынка породит бизнес, который сам будет их устанавливать. Та же логика работает с газом и подземными хранилищами газа
(ПХГ). Дифференциация цен между сезонами, например, разница в 20–25% между летом и зимой, кардинально стимулировала бы развитие ПХГ как отдельного сегмента. Он бы самофинансировался: даже при стоимости денег в 15% это имело бы смысл при большой дифференциации. Это дало бы жизнь новым сегментам рынка и обеспечило бы гибкость. Поэтому я полностью поддерживаю развитие биржевых механизмов.
Однако поспорю с утверждением, что мы манипулируем рынком через спрос и предложение. Дополнительное добавление товара на рынок или его изъятие – это рыночный способ сглаживания колебаний. Административные интервенции, как в США со стратегическими запасами нефти, оказались неэффективны: запасы израсходованы, а толку ноль. Более того, теперь на два года вперёд рынок будет давить постоянный спрос на их восполнение. Рыночный метод – регулирование загрузки заводов или ограничение экспорта для перенаправления товара на внутренний рынок – гораздо эффективнее. Задача государства – следить за сверхколебаниями, защищая население и малый бизнес, которые не могут обеспечить такие процессы самостоятельно.
Резюмирую: для предсказуемой энергетики нужна предсказуемая регуляторика – это первое. Второе – предсказуемые условия финансирования. Приведу цифры: если я вынужден занять млн руб. под 20%, через год я должен вернуть 1,2 млн, через два – 1,5, через три, при незапущенном проекте и отсутствии денежного потока, – уже 1,8 млн. Тот, кто занимает под 5%, за тот же период вернёт 1,2 млн. Мой проект становится на 30% менее конкурентоспособным. Это касается сетей, ресурсных проектов и является основой всего остального. Необходимо вместе с регулятором (ЦБ) искать нетрадиционные подходы, учитывая закрытость внешнего финансирования. Игнорирование этого фактора приведёт к тому, что за несколько лет экономика будет вынуждена компенсировать накопившиеся, но формально разовые факторы. В рыночной системе мы не можем списать эту задолженность, но вешаем её на всех потребителей, от крупных до мелких. Это диссонанс.
Работа над эффективностью – не мечта, а реальная проблема. Если её игнорировать, обсуждая лишь локальные вопросы ещё год-два-три, торг ничем не закончится: ни одна сторона не сможет взять на себя возникший груз. Всем не хватит. Что касается механизма «Take or Pay», он даёт предсказуемость обеим сторонам. Абсолютно справедливое требование бизнеса – гарантия тарифа на объём, идущий по этому механизму. Ценообразование может быть не фиксированным, а индексированным по заданным параметрам. Для энергетиков это предсказуемо: базовая загрузка и финансирование закладываются на эту часть. Я не вижу противопоказаний для обсуждения этого вопроса, хотя нюансов много.
В отношении собственной генерации крупных предприятий необходимо искать компромисс. Если все уйдут на собственную генерацию, мы получим сверхэффективные крупные компании, недозагруженные социальной нагрузкой, и малый бизнес с населением, чья выживаемость станет неясной. Вопрос исключительно в компромиссе и доброй воле крупного бизнеса. Необходим баланс: крупный бизнес должен иметь доходность для строительства, но системные интересы требуют равновесия.
Об авторе
