Фото: https://vkvideo.ru/video-184379939_456239901
На площадке Сберуниверситета в рамках форума «Больше чем менеджмент» состоялась беседа с вице-президентом РАН, академиком, руководителем химического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова Степаном Калмыковым. Ключевые вопросы, которые Степан Калмыков обсудил с ведущим Артёмом Огановым и аудиторией: целесообразно ли внедрять ключевые показатели эффективности для оценки результатов интеллектуального и творческого труда? Какие методы позволяют руководителю эффективно управлять крупными организациями, состоящими из высококвалифицированных и амбициозных экспертов? Какими способами можно предотвращать внутренние конфликты и обеспечивать сотрудничество сотрудников с противоположными интересами?
Любовь и химия
– Степан Калмыков человек легендарный, он проработал всю свою жизнь в МГУ, пройдя путь от студента до декана факультета, – напомнил модератор Артём Оганов. – При нём факультет расцвёл, обрёл совершенно новую жизнь. Я был тому свидетелем: не верил, что один человек за короткое время способен вывести на принципиально иной уровень факультет, где трудятся 600 шестьсот научных сотрудников и учатся 1000 студентов. Затем, после избрания академиком в довольно молодом возрасте, он вскоре становится вице-президентом Российской академии наук. И вот мой ровесник, Степан Калмыков, – один из немногих руководителей этого огромного гиганта, именуемого Российской академией наук. Тема беседы несколько провокационна: легко ли руководить теми, кто умнее тебя? Эта формулировка отнюдь не подразумевает, что Степан Николаевич недостаточно умён – напротив. Лауреат премии Правительства в области науки и технологий, лауреат премии «Вызов», лауреат премии Дружбы; выдающийся учёный, закладывающий основы нашего будущего. Замкнутый ядерный
топливный цикл в значительной степени опирается на его труды: ядерная безопасность, радиохимия, радиомедицина – всё это сферы его компетенции. Но речь не об этом, а о том, что всегда найдётся человек, который умнее. Когда руководишь десятками тыс. людей, каким бы умным ты ни был, обязательно появятся те, кто в чём-то тебя превосходит. А вдобавок у учёных характер непростой. Легко ли управлять компотом из амбициозных, сложных, но безумно интересных людей? У меня немало вопросов. Первый из них связан с твоей цитатой: «Физиков и химиков в чистом виде не осталось. А любовь – это чистая химия». Что ты имел в виду?
– Во-первых, огромная благодарность и всей аудитории, и тебе, Артём: работать с тобой в любом формате – неизменное удовольствие. Гарантирован аншлаг, независимо от того, кто выступает вторым спикером. Мы действительно обсуждали, что неплохо бы местами обострить дискуссию – задавать более провокационные вопросы, и от тебя, и из зала. Слишком часто интервью наполнены стандартными вопросами, которые давно отложились на подкорке; ответы на них можно воспроизводить слово в слово, варьируя лишь издание. Это, безусловно, становится скучным. Гораздо интереснее и продуктивнее, когда вопрос ставит в тупик, а порой и вовсе не имеет готового ответа. Именно тогда у тебя в голове остаётся что-то существенное, над чем ты размышляешь и пытаешься найти решение.
Что касается физики и химии. Мы наблюдаем, что любые прорывы в современной науке, определяющие благополучие человечества, никогда не ограничиваются узкими дисциплинами. Возьмём, к примеру, редактирование генома или достижения медицины. Это не чисто медицинские науки. В основе практически всех медицинских разработок лежит химия – молекула, обладающая диагностическими или терапевтическими свойствами, специфичная к определённой патологии. Моя сфера – ядерная медицина. Сейчас, к сожалению, я больше занят административной работой, но суть остаётся: здесь обязательна ядерная физика, чтобы технологично получить радионуклид; затем инженерные науки. И лишь на финальном этапе – биология: подбор молекулы, молекулярная биология, фармакокинетика, а уже потом медицина. Поэтому любые современные разработки лежат на пересечении наук. Я провокационно заметил, что нет чистой химии или чистой физики. Но в моей науке – радиохимии – точно нет сугубо радиохимических задач. С другой стороны, множество интересных проектов, где радио
химия служит составной частью: ядерная энергетика, экология, ядерная медицина, радиационные технологии. Чисто радиохимические задачи, какие решали ещё в первой половине XX века, на мой взгляд, почти исчезли. Остались лишь единичные.
Что касается любви, помню, как с Юлией Горбуновой, ныне ректором Сколтеха, академиком и моим близким другом, мы участвовали в сессии в МИСИС с участием молодёжи. Тема касалась именно любви, и мы готовили простые презентации. Тогда я осознал: эмоциональное состояние человека, когнитивные функции – это сложная биохимия, но за ней стоят достаточно простые молекулы. Многие из них известны: адреналин, серотонин, дофамин. Их биологический цикл во многом определяет наше эмоциональное состояние. Серьёзный дисбаланс между катехоламинами приводит к болезненным состояниям – от депрессии до нейродегенеративных заболеваний, что уже вопрос медицинский. Более того, в зависимости от соотношения этих молекул любовь к родине, юноше или девушке, к сыну или дочери – различается. Мы называем это всё любовью, но с точки зрения химии за каждым чувством стоит целая палитра молекулярных процессов.
– В древнегреческом языке существовало несколько слов для любви: эрос – чувственная любовь, фило – привязанность, агапе – дружеская любовь. Вспоминается анекдот про героя войны 1812 года, казачьего атамана Платова. Вернувшись из Русско-Турецкой войны, он, уже немолодой, привёз жену – восемнадцатилетнюю турчанку. Она не говорит по-русски, он – по-турецки. Его спросили: «Как вы общаетесь? Это химия?» Он ответил: «Нет, это физика».
– Есенин и Айседора Дункан тоже говорили на разных языках. Правда, потом расстались.
О пользе и вреде КПЭ
– Выдающийся психолог, антрополог и педагог Александр Асмолов много лет ведёт неравную борьбу против KPI. Он считает, что KPI скорее вредят, чем приносят пользу. Как ты думаешь, вредны ли KPI в интеллектуальном труде, или в них есть смысл?
– Хороший вопрос. Я не претендую на истину в последней инстанции, но начну издалека. Мы всегда, живя в социуме, в том числе научном, стараемся оценить, кто хороший учёный, а кто нет. Подсознательно у нас есть понимание: настоящий учёный обладает самостоятельным, независимым мышлением, открывает новое, широко смотрит на мир. И мы невольно оперируем некими KPI: количество публикаций, выступлений в СМИ, медийная активность. Могут быть и другие составляющие – например, участие в крупных проектах государственного значения. Академик Курчатов имел немного статей, но его достижения – великие свершения.
Поэтому внутренне мы всё равно руководствуемся какими-то параметрами оценки. Другое дело, что я совершенно согласен: Минобрнауки, отвечающее за науку и инновации, стало более современным и трансформируется. Но помню, как десять лет назад учёным требовалось писать планы на пять-десять лет или указывать в грантах количество открытий, которые они планируют. Это было абсолютно абсурдно. Сейчас остались отголоски. Например, в программе фундаментальных исследований (ею руководят Геннадий Красников и Валерий Фальков) один из показателей – количество патентов. Но какие патенты могут быть в фундаментальной науке? Они скорее случайность, побочный результат. Ты не можешь заранее обязаться запатентовать что-то, изучая гравитационные волны. Поэтому желание всё формализовать и оцифровать порой носит абсурдный характер.
Истина, наверное, где-то посередине. Поток научной информации – статьи, патенты, доклады на конференциях – огромен. Ты выбираешь, за кем следить, кто определяет развитие области. Одним из критериев остаются статьи и место их публикации: прохождение рецензирования – сложная экспертиза, пусть иногда несправедливая, но серьёзный фильтр. Говорить, что KPI – это однозначно плохо, я бы не стал. Но мысль профессора Асмолова о том, что в творчестве жёсткие KPI неуместны, я разделяю. Всегда нужна золотая середина. Как везде: не чёрное и белое, а сто оттенков серого.
– На Химическом факультете ты столкнулся с 600 научными сотрудниками – это уже чрезвычайно много. А в Академии наук их десятки тыс.. Как управлять этими людьми? Многие из них не просто умны, но и амбициозны, возможно, эгоистичны, нарциссичны, капризны. Некоторые находятся в аутичном спектре – среди учёных, особенно математиков, это встречается часто. Как находить с ними общий язык? Как ими руководить? Бывало ли в твоей жизни, что неудобный, неприятный, но талантливый сотрудник был тобой уволен? И как мотивировать этих людей? Когда коллектив невелик, задача мотивации кажется достаточно простой. Но когда он огромен, что делать? Есть миф об Александре Македонском и Наполеоне: будто бы они знали всех своих солдат поимённо. Как возможно знать 600 тыс. человек по имени? Скорее всего, император выкрикивал: «Эй, Франсуа!» – и кто-то отзывался: «О, император».
– Или, быть может, они носили бейджи.
– По крайней мере, такой психологический трюк он проделывал. И Наполеон, и Александр. Вспомни его пафосные обращения к солдатам: «Солдаты, сорок веков истории смотрят на вас с вершин египетских пирамид – не опозорьтесь». Пройдёт ли такое с учёными? Как мотивировать десятки тыс. исследователей?
– Очень хороший вопрос. Я бы даже сказал: дело не только в их амбициозности – это было бы полбеды. Беда в том, что они все разные, и то, что нравится одному, другому абсолютно противно. Здесь нужны какие-то универсальные вещи. И ты в вопросе это фактически отразил. Есть огромная разница, и я это ощутил на себе. Колоссальная разница между тем, коллективом какого размера ты руководишь, и какие – не просто решения, а саму философию управления – ты предлагаешь. У меня была лаборатория, затем кафедра. Это был очень хороший опыт, который меня окрылил. Я пришёл на кафедру радиохимии, которой и продолжаю заведовать. Начало 1990-х годов: в 1986 году – авария на Чернобыльской АЭС, в этом году – сорок лет. Наука была никому не нужна, в магазинах нечего было купить. Мои родители – учёные, из другой сферы, из истории, но дома мы варили сыр, потому что есть было нечего. Это было печальное время. Для радиохимии оно оказалось дном дна: абсолютная радиофобия, всё, связанное с ионизирующим излучением, воспринималось исключител
ьно в негативных тонах.
Сейчас, на уровне государства и общества, публичная приемлемость ядерной энергетики кардинально изменилась. Росатом – история успеха, на мой взгляд, даже недооценённая; одна из немногих глобальных российских компаний, являющаяся мировым законодателем моды. А тогда было сложно. Я пришёл на радиохимию – худшую кафедру. Но, как говорят, от дна можно оттолкнуться. Сначала никого не было, потом появились студенты, мы начали читать лекции. Постепенно выстроилась пирамида: я, как заведующий лабораторией, затем кафедрой, мог с абсолютным большинством общаться почти ежедневно.
Эмоционально мне было достаточно просто: я умел заводить их на большие дела, мотивировать, показывать, что интересно, какие перспективы. Сложился сильный коллектив – мотивированные люди, которые уже сами защитились. Сейчас я их практически «прессую»: они перегружены проектами – с Росатомом и другими, и не успевают, например, защитить докторскую. Но тогда система управления с коллективом от пятидесяти до ста человек сработала идеально. Это история успеха: сегодня радиохимия – первая из тринадцати кафедр химфака по внебюджету и одновременно по публикациям. Мне непонятно, когда говорят: «Мы зарабатываем деньги, отстаньте со статьями». Мы вполне совмещаем: была бы хорошая наука, а продать или опубликовать её – вторично. По количеству студентов мы уже ограничили приём: больше пятнадцати дипломников в год сложно вести – иначе это масс-продакшн.
Казалось, я знаю, как это делается. Когда предложили возглавить химический факультет, я сначала работал замдекана, затем, после ухода моего предшественника, академика Валерия Лунина (яркого человека, сохранившего факультет в сложные 1990-е), он сказал: «Всё будет так же». Но ничего не получилось. Потому что на факультете 350 преподавателей, 650 научных сотрудников, около пятисот административных работников, плюс учебно-вспомогательный персонал. Со студентами и аспирантами – около 3,5 тыс. человек. Ты уже не можешь достучаться до каждого. Можно собирать ежедневно заведующих кафедрами и лабораториями. Но они – люди старше тебя, умудрённые опытом, и не хотят, чтобы я навязывал свою позицию. Даже те, кто хотел – при трансляции вниз всё растворяется, теряет силу, которую имело при прямом контакте на кафедре. Поэтому, несмотря на многое, что удалось, здесь принятие решений – иное. Экономисты назвали бы это макроэкономическими подходами. Политика кнута и пряника. Люди работают где-то ещё, где выгодно, уносят деньги
, используют инфраструктуру химфака. Мне это не нравилось. Я стал отслеживать такие случаи. Предложил: снизим накладные расходы по договорам с 30 % до 15%. Это станет стимулом приносить деньги на химфак. Но если я узнаю, что кто-то, используя инфраструктуру факультета – ручной труд студентов, реактивы, оборудование, – получает финансирование в другом месте, мне это неприемлемо.
Это лишь один пример. Было важно и другое: химфак выглядел заскорузлым – неотремонтированные коридоры, аудитории. Мы говорили школьникам, что это лучший факультет лучшего университета. Они приходили сдавать экзамены в «разбомблённые» помещения. Ты чувствовал себя лицемером. Было очень не по себе. Мы начали с мест общего пользования: не только туалетов, но коридоров и аудиторий. Оснастили их проекторами, чтобы профессор не бегал перед лекцией в поисках оборудования и не приносил его с собой. Это тоже стало пряником: люди увидели, что администрация занимается не личными делами или карьерными трамплинами, а большими делами для факультета. Пришлось «снести» всю административную структуру, начиная с замдекана по хозяйству, – за редким исключением. Я взял новых людей, в том числе никак не аффилированных с МГУ. Это были совершенно новые управленцы, которые очень сильно мне помогли.
В Академии ситуация обстоит ещё сложнее, поскольку сегодня она фактически исполняет роль управляющей компании, действующей по принципу второго ключа в государственных задачах. Все институты являются подведомственными организациями различных федеральных органов: Минобрнауки, Минздрава, Минспорта, Минприроды, ФМБА. Определение конкретных направлений уставной деятельности и руководство институтами – это прерогатива Российской академии наук, её содержательная, сущностная часть. Общая численность научных сотрудников сегодня достигает, по некоторым данным, фантастической цифры – около 270 тыс. чел. Геннадий Красников однажды спросил меня: «Знаешь, сколько учёных было, когда мы осуществляли великие проекты – атомный, химизацию всей страны, затем космический проект?» Ответ: 2,5 тыс.. Впечатляет, не правда ли? Мы увеличили численность на два порядка, при этом значительно снизив эффективность использования кадрового потенциала. Чисто формальный рост числа учёных ни о чём не говорит – это наглядный пример пустого KPI.
Сложность заключается в постановке целей. Существует простая, но глубокая мысль: если человек умён и превосходит тебя интеллектом, ему нужно просто дать возможность работать, минимально отвлекая на административные проблемы. Те, кто работал в государственных бюджетных учреждениях, знают о трудностях, связанных с закупками по Федеральному закону № 44-ФЗ. В рамках правового поля необходимо максимально стремиться к их разрешению. На моей кафедре удалось достичь почти 100 % эффективности. Я могу не приходить неделю, не контролируя приход и уход сотрудников. Люди заинтересованы, мотивированы, и возникает пирамида численностью от ста пятидесяти до двухсот человек, с иерархической структурой, способной функционировать самостоятельно. Если я завтра уйду, проект останется состоявшимся. На химическом факультете за пять лет, по моей оценке, реализовано от 65 до 70 % запланированного. В Академии этот показатель пока составляет лишь 20 – 25 %. Это вызов, и я надеюсь, что меня не отстранят завтра и у меня есть время, кото
рое я рассчитываю восполнить в том числе для повышения данного %.
О заслугах положительных, отрицательных и мнимых
– Я искренне желаю тебе успеха в этом деле и надеюсь, что с Академией наук всё сложится наилучшим образом. К слову об Академии. Когда-то Александр Пушкин, наше всё, написал едкую эпиграмму: «В Академии Наук заседает князь Дундук». Князь Дондуков-Корсаков не отличался сколько-нибудь значительными научными достижениями – их у него, по сути, не было вовсе. Ни большим, ни малым умом он не блистал, и пушкинский камень был брошен вполне заслуженно. Эта история напоминает, что проблемы существовали всегда. С другой стороны, Менделеев так и не был избран академиком: он состоял лишь членом-корреспондентом Петербургской академии наук. Меня глубоко тронул призыв, прозвучавший на одной химической конференции, чтобы имя Менделеева – бренд «Менделеев» – находился в исключительном владении Российской академии наук. Я подумал про себя: «А почему вы не избрали его при жизни? Могли бы для начала избрать, а уже потом запрещать использование имени Менделеева в обход РАН». Здесь целый клубок вопросов. Как оценить нынешнее состоян
ие Российской Академии? Много ли там тех самых «князей Дундуков»?
– Вопрос большой, я мог бы отшутиться, процитировав Иосифа Виссарионовича: «Других писателей у меня для вас нет». Но постараюсь ответить шире. Что касается Менделеева: я, к сожалению или к радости, не слышал об абсурдном предложении приватизировать его бренд. Оно не выдерживает никакой критики и относится скорее к области юмора. Менделеев действительно был членом-корреспондентом, как и не получил Нобелевской премии. Это связано, в том числе, с историей его личных отношений с Бутлеровым. Сказать, что Бутлеров не был учёным, язык не поворачивается – это великий химик. Но у них были личные разногласия, и Бутлеров препятствовал избранию Менделеева академиком.
Так бывает, к сожалению или нет, ведь Академия – это срез общества. В ней присутствует всё то же, что и в любом сообществе: клановость, разница в научном уровне между членами. Мне сложно говорить за всю Академию целиком. Я курирую два отделения: химии наук о материалах и биологических наук. Внутри люди очень разные по научному вкладу. В секции химических наук, где я состою, я не знаю ни одного случайного человека. Каждый из них – индивидуальность именно с научной точки зрения.
Как я где-то услышал верные слова: любая группа, сформированная по профессиональным интересам, – и Академия прежде всего, на выборах – это баланс между двумя составляющими. Первое – наука, второе – клубность. Под клубностью я понимаю следование корпоративным ценностям, «академик академику глаз не выколет». В идеале, на мой взгляд, соотношение должно быть 60 на 40 или 70 на 30, но бывает по-разному. Есть люди, у которых клубность преобладает, включая иногда административные аспекты. Хотя сейчас государство строго следит за этим – вспомните историю Фортова, практически перепалку главой государства по поводу избрания чиновников. Сейчас чиновники не должны избираться, и несколько из них, избравшись, ушли – например, сенатор Арнольд Тулохонов из Бурятии, который покинул пост и занимается только наукой. Я постарался ответить дипломатично, чтобы меня не уволили до того, как я успею сделать ещё что-то полезное.
– Существует традиция – добрая или недобрая, это тоже вопрос – не исключать членов Академии. Один мой знакомый математик, член Академии, пошутил: «По уставу в Академию избирают за большой вклад в науку. С точки зрения математики, вклад может быть положительно большим, отрицательно большим или мнимо большим». Каков, на твой взгляд, % «отрицательных» и «мнимых» вкладчиков, этих Дондуковых-Корсаковых? Возможно ли их исключать? И может ли Академия посмертно избрать Менделеева? Какие линии в улучшении Академии как организации ты видишь?
– По поводу исключения, мы все против этого – это ящик Пандоры. Политическая ситуация меняется. Вспомним: в Советском Союзе Сахарова не исключили, и Анатолий Александров высказался на грани фола, после чего вопрос сняли. Я не буду цитировать – это есть в интернете, о словах Александрова «за былые заслуги». Мы придерживаемся той же позиции: открыть ящик Пандоры рискованно. В России мы должны жить долго, и, если начать, такого насмотришься. Лучше этого не делать. Следует ставить максимальный фильтр на входе, чтобы вопрос об исключении был минимизирован.
Время ценнее чем деньги
– А как удаётся вместить всё в свой график?
– Не удаётся, конечно. Мы с коллегами активно используем примитивные инструменты искусственного интеллекта и всевозможные надстройки. Я не пишу отчёты – только участвую в обсуждениях. ИИ отлично справляется с задачами, отнимавшими кучу времени, например, приведением отчёта к ГОСТу. Это здорово экономит время исследователей. Если будет время, могу рассказать, как мы используем ИИ в науке – это уже научный быт. Время – основной ресурс, его жальче всего, когда не хватает на важные задачи. Я стараюсь приоритезировать. Могу сказать чётко: приоритетом для меня всегда остаются лекции для школьников, если только обстоятельства не позволяют иначе. Я искренне это люблю и вижу отдачу, пусть и с некоторым промежутком. Это не просто популяризация, а просвещение, особенно важное для химика, так как химия часто воспринимается негативно. Когда доносишь реальность до школьников, это надолго отражается на их отношении к науке, жизни и стране. В графике есть вещи, не зависящие от меня, – совещания у премьер-министра и другие. С
коро опять состоится стратегическая сессия, на которой мы будем выступать. У Дмитрия Чернышенко совещания фактически один-два раза в неделю – я упомянул этот вопрос не чтобы подчеркнуть личное общение, а чтобы отразить роль РАН; будь на моем месте другой человек, ситуация осталась бы той же. Если бы вместо Геннадия Красникова был кто-то иной, тогда всё могло бы сложиться иначе. Это роль Академии: все государственные решения ныне принимаются с нею. Это крайне важно и сложно, и, конечно, с точки зрения графика – это приоритет. Мне очень жаль, и я надеюсь когда-нибудь это компенсировать, что доля времени, уделяемая науке, сильно сократилась. Но я стараюсь бывать на кафедре и факультете, хотя бы по вечерам. Участвую в семинарах, веду диссертационный совет; у нас много защит, и предзащиты всегда очень жёсткие. Один мой аспирант защитился после семи предзащит, но когда он вышел на защиту, члены Совета сказали: «Это лучшая защита, которая была на нашем совете». К тому, что я всё же стараюсь не отпускать науку, хотя
времени стало куда меньше, чем хотелось бы.
Что касается науки – как верно говорит Герман Греф, и не только о науке – некоторые вещи меняются столь стремительно, особенно в современной науке, что я уже не смогу встать под тягу. Своими руками вряд ли сделаю что-то дельное, но мозг пока работает, и я способен на высокоуровневые вещи, когда вижу картину целиком. В крупных проектах по ядерной энергетике, безопасности отходов и захоронениях я всё же могу формулировать необходимые задачи.
– Мы живём в эпоху ИИ-революции. Ты ИИ-оптимист или ИИ-пессимист? Проиллюстрирую этот вопрос. Наши предки были охотниками и собирателями. Можно гарантированно сказать, что мой пра-пра-пра-пра-пра-пра-прадед был великолепным охотником – он мог убить антилопу копьём с расстояния в 30 – 40 метров. Никто из присутствующих этого не повторит: навык атрофировался благодаря технологиям. Наши предки запоминали длинные тексты: Гомер, слепой, читал по памяти свои две книги. Сказители удерживали в голове целые книги, которые спустя десятилетия ложились на бумагу. «Авраам родил Исаака, Исаак родил Иакова» – и так много поколений. Люди помнили это. Ныне никто не помнит, ибо это легло на бумагу. Письменность – технология, убившая память. Она атрофировалась: мы не помним, что сказали пять минут назад, или как зовут человека рядом. Кто знает своих прадедушек и прапрадедушек? Я, например, нет. А те знали пятьдесят колен после Авраама. Охотничьи навыки атрофировались, память – в значительной степени, Иоганн Гутенберг убил почер
к благодаря книгопечатанию. Я окончил школу с золотой медалью, но в первом классе у меня была драма: учительница, увидев мои прописи, разорвала их на глазах класса. Помню до сих пор. Ныне это неважно – мы пишем на компьютере. Искусственный интеллект уже умеет думать. Не разучимся ли мы думать?
– Да, хороший философский вопрос. Начну с начала: оптимист или пессимист? Наверное, реалист, где-то посередине. С одной стороны, в бизнес-применениях ИИ может принимать форму пузыря – как пузырь доткомов и многие другие. Это наблюдается: огромные инвестиции в ИИ-разработки могут лопнуть. Это не значит, что бытовые применения – переводы, управление интернет-вещами и прочее – не становятся рутиной; они экономят время, а время – наш основной ресурс, важнее любых денег. В науке ИИ активно используется не как дань моде, а как средство экономии времени. Академик Валентин Ананников опубликовал отличную статью, где ИИ использовался для анализа больших массивов изображений в катализе – ключевом химическом процессе для переработки нефти, фармы и прочего. Мне понравилось, что за несколько минут можно сделать то, что человек делал бы вручную 137 лет. Это не значит, что ИИ умнее; он просто быстрее. Вторая вещь – скрытые корреляции: мы можем вернуться к данным десятилетней давности и методами ИИ выявить неочевидные законом
ерности. В моей сфере, помимо ИИ, важна цифра: многое из того, что называют ИИ, на деле – автоматизация производства, анализ больших данных или нейросетевые вычисления, существовавшие задолго до этого понятия. Например, любой радиохимический завод имеет цифровой двойник с применением методов ИИ. Это потоки веществ и энергии: ты заранее оцифровываешь весь химический процесс. Видишь, что производительность на головных стадиях – 100 литров в час, а на лимитирующих участках скорость – всего 20. Тебе нужно либо уменьшить первые, что меняет деньги, безопасность и масштабы, либо развязать вторые хотя бы до 80, чтобы не терять время и объёмы. Это рутина, в том числе в Росатоме. В управлении атомных станций ИИ будет активно применяться, например, в тренинговых центрах, как на Нововоронежской станции, для управления многофакторными задачами реактора.
Что касается глобального вопроса: откуда могут прилететь чёрные лебеди? Пример – возможность отравления данных, когда искусственно портятся нейросети участников событий. Это активно используется в биржевой игре и манипуляциях на криптобиржах с помощью ИИ. Отравление данных – большая проблема. Пока мы сидим в этой аудитории, кто-то получает млрды, используя такое нелегальное или полулегальное применение ИИ, не регламентированное законами. Это реальность, без которой мы не можем и не сможем. ИИ действительно начинает думать, хотя некоторые функции отравляются. К слову о больших текстах. Я настоятельно призываю: учите стихи – это необычайно полезно в повседневной практике и несёт глубокую эстетическую ценность. Когда вы заучиваете поэзию, во-первых, это прекрасно само по себе; во-вторых, это мощно тренирует память. А память, пусть и в малой степени, всё же необходима: если вы записали где-то свои задачи, вы можете забыть, куда записали, или просто не прочесть написанное. Так что определённый уровень памяти ж
изненно важен. Стихи помогают сохранить – пусть и уменьшающийся – фрагмент того, что составляет сущность человека: эмоции, любовь. Без этого, мне кажется, мы рискуем превратиться в биороботов. Это вряд ли приведёт к чему-то хорошему.
Три вопроса о трёх «Д»
– Переходим к блицу. Три вопроса о 3Д-культуре. В Сбере есть тезис: 3d – это доверие, долгосрочное планирование и договороспособность. Как ты понимаешь, что человеку можно доверять?
– Думаю, есть две ключевые составляющие. Первая – подготовка к встрече. Если это не случайное знакомство, а деловое предложение, я смотрю, что стоит за этим человеком. Здесь решающую роль играет репутация. Как в науке – репутация там самое ценное, потому что нас мало. Если ты делаешь нечто этически неприемлемое – скажем, копируешь чужие данные или совершаешь плагиат, – это запоминается навсегда. Я, например, никогда такого не забуду. На человеке остаётся пятно, и неважно, что он говорит или предлагает в будущем. Поэтому я собираю максимум информации: круг знакомств, места работы, список проектов и статей, если это учёный. Вторая составляющая – интуитивный психологический портрет, который формируется в общении. Не всегда и не во всех случаях это проясняет ситуацию, но в основном эти два подхода работают.
– Каков твой горизонт планирования – личный и как у руководителя?
– Это сильно зависит от сферы. В разных направлениях – разные сроки. Иногда я рисую для себя карту: примерно пять-шесть шагов с развилками. По времени это может быть от двух лет – например, для административных или научных, GR-задач – до отрезков, превышающих срок моей биологической жизни.
– Что ты делаешь, чтобы люди в твоём окружении могли договариваться, даже если у них разные интересы? По сути, это предотвращение конфликтов и укрепление доверия внутри организации.
– Это отчасти пересекается с управлением коллективами разного масштаба. На кафедре, в частности, работают очень разные люди. Одним требуется ежедневное доминирование в управлении, других лучше не трогать вовсе. Кто-то активен, кто-то социопатичен. Необходимо «разводить» людей – давать каждому свою предначертанную дорогу карьерного роста, независимо от их психоэмоциональных черт. Даже социопат может добиться больших успехов – не только формально, как публикация статей, но и в административной сфере. Нужно диверсифицировать потоки: проекты, направления, информацию, финансы. Когда люди одного уровня начинают руководить друг другом, возникает раздражение, и из друзей они превращаются в скрытых конкурентов – а иногда и во врагов.
Вопросы из зала
– Какая у вас линейка, чтобы понять, что человек умнее вас?
– Возвращаясь к недавно озвученному ответу. Если речь идет о студенте, пришедшем выполнять курсовую работу, – ему стоит предоставить полную свободу действий. Далее необходимо наблюдать: как он поведет себя в лаборатории и в коллективе, каковы результаты его труда. На основании этого принимаются решения о зачислении в аспирантуру, включении в исследовательскую группу и т.д. Есть категория людей, внешне активных, напористых, но на практике оказывающихся пустобрехами: они много обещают, но ничего не могут. Такое встречается сплошь и рядом. Бывает и обратная ситуация – молчаливый, но чрезвычайно работоспособный сотрудник. Поэтому истинная мера – дела, а не слова. Как говорится, «по плодам их узнаете их». И это становится ясно довольно быстро: достаточно пяти визитов в лабораторию, чтобы оценить мотивацию и стиль работы. Такого человека можно выделить из общей массы, предложить ему более самостоятельные и перспективные задачи.
Если же речь идет о зрелом специалисте, пришедшем с «холодного рынка» (что в науке редко, ибо все друг друга знают), здесь ключевую роль играет репутация. Смотришь на его достижения: какие результаты, какие публикации, какие лицензионные соглашения. В науке постоянно идут споры между прикладными и фундаментальными направлениями. Приведу пример: мы проводили аудит на химфаке, закрыли несколько лабораторий. Приходит руководитель, заявляет: «Мы великие ученые». Отвечаю: «Покажите, что вы сделали». Слова – не аргумент, KPI – это статьи в рецензируемых журналах. Если говорят, что занимаются прикладными вещами, спрашиваю: «Сколько лицензионных соглашений? Кто ваши партнеры?» И часто – тишина. Тут и задумаешься. Возможно, мой ответ получился обтекаемым, но репутация в науке – фундамент, на котором строятся многие, в том числе кадровые решения. Повторюсь: это чрезвычайно важно.
– Вы привели цифру: учёных было 2500, а стало на два порядка больше. Почему же мы, обыватели, не видим примеров яркого прогресса?
– Всю мою сознательную жизнь учёного – с 1990-х, а по сути с конца 1980-х до 2000-х – мы жили в режиме, который академик Геннадий Красников метко назвал «технологическим супермаркетом». Наука в стране выполняла преимущественно социальные функции. До прихода Дмитрия Чернышенко за науку отвечал социальный вице-премьер Татьяна Голикова. Практически это означало: бюджет распределяли поровну, без оценки результата. Целью было «поддержание штанов» – чтобы люди не голодали и не бунтовали. Почему? Потому что огромная природная рента позволяла любой технологической компании выйти на открытый (прежде всего западный) рынок и купить любую технологию «под ключ»: с пусконаладкой, обучением персонала, поставкой расходников, гарантийным и постгарантийным обслуживанием. В этих условиях наши школы, например, по катализу (ИОХ, Институт катализа СО РАН), выживали чудом.
Теперь, когда супермаркет закрылся, выяснилось: мы на самом деле многое можем. Но не стоит ожидать, что за два года мы создадим «Теслу» – это очевидно. В течение 30 лет наш научно-технологический потенциал был никому не нужен. Мы не изобретаем велосипеды там, где это бессмысленно, но по ряду направлений действительно начинаем с нуля. Яркий пример – ядерная энергетика. Она всегда была в приоритете из-за международной деятельности и обеспечения электроэнергией. Мы конкурентоспособны, потому что не полагались на западный рынок, а развивали всё сами и сегодня являемся мировыми лидерами.
Другое дело, что Китай, шаг за шагом, идёт по той же стратегии. Франция и США тоже вернулись в эту сферу. А те области, которые десятилетиями не были востребованы, теперь оживают. На химфаке количество запросов от технологических компаний таково, что мы физически не можем их обработать: не хватает людей, инфраструктуры, времени. Такого не было никогда. Это и есть ответ на ваш вопрос – сейчас возник гигантский государственный запрос, и все эти люди оказались востребованы. Мои научные предшественники, работавшие с Курчатовым, рассказывали: любой реактив, необходимый для эксперимента, доставляли на стол на следующий день. Абсолютно любой. Конечно, это совершенно иной уровень эффективности и спроса.
– Вы сказали, что используете искусственный интеллект. Как вы верифицируете данные, подтверждаете их достоверность и непротиворечивость?
– Помимо бытового применения (переводы, редактирование текста), приведу научный пример. Мы занимаемся бэкендом ядерного топливного цикла – «раздельным сбором мусора» из радионуклидов. Нужны селективные молекулы, которые разделят один элемент от другого. Поиск таких молекул на начальной стадии мы ведём с помощью ИИ. Есть сотни молекул-кандидатов. Важно сравнить их, выяснить, какие функциональные группы отвечают за какие свойства. Здесь есть сложности: по железу данных масса, любую нейросеть обучишь. А по кюрию опубликованных данных – едва ли сотня, нейросеть не обучить. Мы применяем трансферное обучение: обучаем модель на редкоземельных элементах, по которым данных много, а свойства близки, затем переносим знания на трансплутониевые и трансурановые элементы (кюрий, америций), где данных мало. Верификацию проводим с помощью тестов: берём массив экспериментальных данных, 20% из них помечаем как неизвестные, на 80% обучаем модель и смотрим, насколько точно она предсказывает эти 20%. Вычисляем коэффициент корреляц
ии и оцениваем адекватность предсказаний.
Тем не менее, без эксперимента не обойтись. Мы моделируем сотни молекул методами квантовой химии (это тоже элемент ИИ), отбираем пять наиболее перспективных и проводим с ними реальный лабораторный эксперимент – полный цикл. Это позволяет избежать синтеза двухсот молекул, который занял бы не только мою жизнь, но и жизнь внуков. Экспериментальная верификация в лаборатории – обязательный этап. Это сильно помогает, иначе такие задачи были бы просто нереалистичны.
– Почему научное и околонаучное лобби, кровно заинтересованное в популяризации знания, не сумело добиться возвращения на телевидение качественных научно-популярных программ?
– Ответ на оба этих вопроса, как мне кажется, достаточно прост, хотя я, возможно, недооцениваю каких-либо обстоятельств. Существует журналистская аксиома: «Труп оживляет сюжет». Чем острее сюжет – чем он, извините, порнографичнее по своему эмоциональному содержанию, – тем выше его рейтинг. А рейтинг – единственный критерий, которым руководствуются современные медиа. Аудитория жадно поглощает это. Чем более абсурдную информацию вы преподнесёте – будь то утверждение, что Земля плоская, что шампунь может быть «без химии», или что в растительном масле наконец-то добились полного отсутствия холестерина, – тем активнее её воспринимают. Миллионы будут смотреть такую передачу. Если же вы создадите нечто серьёзное, глубокое – её увидят лишь тыс.. Именно рейтинг остаётся основным критерием отбора контента. Далее вопрос упирается в государство и власть: как это регулировать? Но и здесь таится опасность – таким образом недолго дойти до цензуры. На мой взгляд, ответ именно в этом. Никто целенаправленно не создаёт «загов
ор невежества». Просто это популярно, это примитивно, это заставляет людей открывать рот от изумления – но не думать. Зачем думать, если можно не думать, если тебе и так преподносят готовую, пусть и абсурдную, жвачку? Я не могу это комментировать подробнее – я попросту не видел таких передач. У меня вообще нет телевизора.
Об авторе
