Иллюстрация: Grok 4.3
Первый проректор Медицинского университета им. Пирогова Георгий Надарейшвили, ректоры МГТУ им. Н. Э. Баумана Михаил Гордин, МИИТ Александр Климов, ЮФУ Инна Шевченко, БФУ им. Канта Максим Демин, Ставропольского аграрного университета Владимир Ситников обсудили планы реализации пилотного проекта, новые направления и образовательные программы, которые откроются в вузах в рамках перехода на новую модель, особенности приемной кампании 2026 года и ожидаемый уровень абитуриентов.
– Отличаются ли сроки зачисления, порядок приёма или перечень вступительных испытаний в университетах – участниках пилотного проекта от тех, что действуют в вузах, не входящих в этот эксперимент?
– Георгий Надарейшвили: Нет, ни сроки, ни условия поступления на программы, включённые в пилотный проект, не имеют отличий. Изменения возможны, но мы объявим о них заблаговременно. Поэтому каких-либо принципиальных различий в процедуре поступления на данный момент не существует. Мы входим в эксперимент с несколькими программами, охватывающими и специалитет, и магистратуру, и специфическую для медицинского образования ординатуру. На все эти программы можно поступать на тех же условиях, что и на программы, которые реализуются вне рамок пилота. Таким образом, беспокоиться не о чем. Все задачи пилотных программ сконцентрированы не на изменениях, способных обеспокоить абитуриентов и их родителей, а прежде всего на достижении необходимой гибкости в самих образовательных программах. В текущем году никаких изменений ни в наших программах, ни в условиях поступления не предусмотрено.
– Какие новые направления, программы и профили открываются в рамках перехода на новую модель образования?
– Максим Дёмин: Здесь крайне важно сначала расставить акценты. За словами часто скрывается много смыслов. Происходящая трансформация направлена в первую очередь на тотальную пересборку всех существующих образовательных программ, а не на обязательное открытие новых. На мой взгляд, сейчас не самое подходящее время придумывать программы с красивыми названиями, так как это зачастую ведёт к дублированию содержания, учебных планов и так далее. Происходящие изменения нацелены, в том числе, на устранение таких дублирований. Поэтому стоит говорить не о новых образовательных программах как таковых, а о целеполагании и тотальной трансформации текущих программ на основе определённых критериев. Их несколько. Первое – это главный тезис и стратегическое видение: высшее образование в один такт, то есть максимально успешный выпускник на выходе из системы. При этом специализированное высшее образование не равно магистратуре. Это отдельный трек для изменения жизненной траектории или профессионального усиления, но не надстройка над первым уровнем. Цель – максимально успешный выпускник. Признаемся честно: от работодателей и в обществе мы часто слышим, что бакалавры – это «недоучки». Этот стереотип должен исчезнуть из дискурса.
После завершения высшего образования должен быть обеспечен спокойный вход в аспирантуру. Это позиционирование влечёт за собой следующий критерий, точнее, безусловное ожидание: все программы должны проектироваться и реализовываться совместно с работодателем. Речь идёт не о привычном «привлечении работодателя» и отдельных практиках, а о тотальном вовлечении, соавторстве работодателя на этапе разработки образовательной программы: начиная с формирования образа выпускника, его знаний, умений и навыков и заканчивая непосредственным включением в реализацию программы (более 25 %).
Новая модель предусматривает понятные абитуриенту, студенту, родителям и работодателям квалификации. Из диплома должно быть ясно, какими знаниями и навыками обладает выпускник. В настоящее время мы прорабатываем вопрос о возможности получения не одной, а нескольких квалификаций по окончании системы высшего образования. Упор делается на значительном усилении как фундаментальной подготовки, так и практической доли, чтобы на выходе получить максимально эффективного выпускника, соответствующего ожиданиям работодателя и рынка.
При этом важно отметить, что это не «образовательная труба», как, возможно, ожидают некоторые, отражающая советскую систему. У нас студенты сами выбирают, сколько лет учиться, заходя на программу, а на последних курсах определяют специализацию на базе работодателя. Да, для университета это финансовая нагрузка, так как формируются небольшие группы. Но мы идём навстречу студентам, чтобы за время учёбы они максимально сформировали свой профессиональный задел и реализовали свой потенциал. Таким образом, во главе угла по-прежнему находится студент, его самореализация и успех. Однако это студент максимально успешный, а не тот, кто постоянно находится в поиске себя, пробует одно, другое, третье и формирует негативное впечатление у работодателей.
Здесь возникает вопрос о специализированном высшем образовании. Если студент целенаправленно улучшает свои навыки и корректирует траекторию, имея специализацию, – да. Если это постоянный поиск – скорее нет. Мы будем проектировать определённые переходные профили с базового высшего образования на специализированное, с чётким перечнем профилей для поступления.
Выбор абитуриентов сегодня максимально позитивный. Я ориентируюсь не только на достижение этих критериев. Например, на программы, которые мы запустили в первой волне пилота с 2023 года, средний балл ЕГЭ по химии и физике вырос на 30–35 % и удерживается на этом уровне. Я верю, вижу и слышу от студентов, что эти программы сегодня ассоциируются не просто с университетом, а с конкретными работодателями: «Росатом», «Факел», «Автотор», «ОТИСИ Фарм». Искренне, без рекламы, рекомендую абитуриентам этого и следующих годов поступать именно в университеты, находящиеся в процессе трансформации, экспериментирующие на себе. Трансформация неизбежна и происходит на наших глазах. Ребята, поступающие на новую модель по описанным мной принципам, изначально получат конкурентные преимущества в глазах будущих работодателей и успешнее реализуют себя в жизни.
Если же говорить прямо о новых программах, мы их открываем. Но не по желанию университета, а по запросу индустрии или профессионального сообщества. Примеры: биотехнологии – совместно с агропромышленным холдингом «Залесское содружество»; функциональные материалы – для гигафабрики РЭНЕРА Росатома; изделия машиностроения под «Автотор»; международные отношения – по заказу и видению МИД. Даже программы, открытые в прошлом году по поручению президента – архитектура и реставрация, – реализуются совместно с архитекторами и специалистами музейного дела Калининградской области. Вот откуда мы стартуем и почему.
– Вы сказали, что студенты сами выбирают, сколько лет учиться. Не могли бы коротко пояснить, как это работает?
– Максим Дёмин: Когда вместе с индустрией – РЭНЕРА, «Факел», «Автотор» – мы проектировали образовательные программы технического профиля (химия и физика), честно скажу, мы потратили полдня на согласование понятия «инженер». Для меня как человека из академической среды инженер – это низшая ступень в иерархии учёного. Для коллег же инженер-технолог, инженер-проектировщик – это боги, которые держат в голове весь технологический процесс. Коллеги из технических университетов это подтвердят. Мы пришли к выводу, что инженеров существует несколько уровней: инженер по эксплуатации, инженер-технолог, инженер-проектировщик, инженер-исследователь. Это разные уровни компетенций и разный уровень подготовки. Прописав матрицу необходимых знаний и навыков, мы поняли, что студенты, поступающие на программу технического профиля, могут после четырёх лет по собственному выбору выйти на рынок как инженеры по эксплуатации. Если они выбирают пятый год, то идут по треку инженера-технолога или инженера-проектировщика, при этом три-четыре месяца пятого года – это непосредственная практика, по сути, стажировка на производстве. Небольшая доля студентов, желающих работать не на производстве, а в лабораториях, создавая новые материалы, идёт на шестой год и становится инженерами-исследователями. В этом случае на последнем году обучения осваиваются модули по методологии эксперимента и технологии науки.
– Какие новые программы и перспективы открываются перед студентами в рамках новой системы образования по направлению сельского хозяйства?
– Владимир Ситников: Сельское хозяйство – это не просто отрасль, а подлинный локомотив экономики нашей страны. Устойчивая динамика роста объёмов производства и экспорта служит тому неопровержимым доказательством. Сегодня перед нами стоят задачи, поставленные министрами и федеральным центром: обеспечить конкурентоспособность отрасли как в краткосрочной, так и в долгосрочной перспективе. Здесь напрашивается очевидный тезис: без внедрения современных технологий, научных разработок и способности самой отрасли воспринять эти инновации решить поставленную задачу невозможно. Именно эти два ключевых фактора сформировали новый заказ на качественно иной уровень подготовки специалистов.
В пилотный проект вошли тридцать шесть образовательных программ: двадцать пять программ высшего образования и одиннадцать программ аспирантуры. Мы будем пересобирать их – как сегодня принято говорить, переформатировать. Максим Анатольевич справедливо отметил: вовсе не отсутствие новых программ – напротив, мы запускаем целый ряд новых направлений. Отрасли остро востребованы IT-специалисты, искусственный интеллект, роботизация. Наш студент должен обладать компетенциями для работы во всех этих системах. Во главе угла сегодня стоят селекция и генетика – в животноводстве и растениеводстве. Без них мы не видим будущего развития сельского хозяйства. И ещё одна ключевая задача, вновь поддерживая тезис коллеги, – сокращение дистанции между образовательным процессом и производством. Мы добьёмся этого через привлечение практикующих специалистов, повышение производственных компетенций преподавателей и, соответственно, увеличение доли практики. Вот ключевые тезисы, над которыми мы работаем в рамках пилота.
– Георгий Надарейшвили: Позвольте сказать несколько слов о нашей специфической отрасли – медицинской. Для Министерства здравоохранения крайне важно вхождение вузов Минздрава в пилотные проекты и новые модели высшего образования. Причина – два определяющих фактора. Первый: стремительное развитие биомедицинских технологий. Каждый год, а порой и каждый месяц, появляются новые подходы в медицине. Специалистов необходимо готовить иначе, постоянно обновляя программы. Второй: острая потребность в увеличении числа врачей в стране – самых разных специальностей и в разных регионах. Пул программ, с которыми мы входим, включает новые направления. Это программа по фундаментальной педиатрии, подразумевающая диагностику и лечение генетических заболеваний у детей с применением генотерапевтических технологий непосредственно по месту необходимости. Отдельная магистратура – «Управление генетической программой» – готовит специалистов, способных создавать новые генотерапевтические препараты, понимать их применение и назначение.
Особо отмечу пилотную программу новых ординатур. Это дискретные ординатуры, где уже после первого года обучения выпускник получает возможность приступить к работе. Есть разные модели. Первая: после первого года можно работать, например, хирургом в амбулаторной поликлинике – чего ранее не было. На втором году открывается стационарная практика, возможность работать в крупных больницах и госпиталях, а не только на первичном приёме. Вторая модель: на первом году даются общие знания, например, общей хирургии, а на втором, иногда и на третьем, – узкоспециализированные, в сердечно-сосудистой хирургии или колопроктологии. Это позволяет после первого года приступить к работе, поработать некоторое время, а затем вернуться и завершить обучение для получения более узкой специальности. Такой подход ускоряет подготовку кадров, даёт возможность быстрее начать полноценную врачебную практику и, что немаловажно, учитывает целевой запрос регионов. Потребности в специалистах быстро меняются, и сокращение временного лага при поиске целевого заказчика для ординаторов позволяет существенно быстрее закрывать кадровые дефициты.
Мы входим с этим пулом программ, каждая из которых содержит новшества. Активно обсуждается возрождение единого фундаментального ядра, единого гуманитарного ядра для медицинских университетов, чтобы студенты из разных регионов получали сопоставимый уровень подготовки и могли легко переводиться между вузами. Именно на этих программах медицинское сообщество в лице нашего университета и Министерства здравоохранения отрабатывает новые подходы, которые затем будут обсуждаться и тиражироваться.
– Какие предметы войдут в фундаментальное ядро транспортного образования и как в целом будет строиться образовательная программа в новой модели?
– Александр Климов: Я представляю транспортное образование Российской Федерации. Девятнадцать университетов страны специализируются на подготовке транспортников. Это единая система, работающая скоординированно. Достаточно сказать, что с 2027 года наработки, выполненные в рамках указа и эксперимента в Российском университете транспорта, планируется внедрять во всех остальных вузах Минтранса России и подведомственных агентств. Важный тезис: эксперимент – это не смена вывесок, а серьёзная работа над содержанием образовательных программ. Мы приняли решение полностью перейти на новую систему по всем направлениям и специальностям. Рассматривался вариант частичного эксперимента с последующим распространением результатов, но мы начинаем 170 программ по-новому уже в этом году. Особенность транспортного образования – мы готовим специалистов для всех отраслей транспорта в одном университете – в том, что впервые формируется Единое транспортное ядро. В него входит базовый курс транспорта, дающий любому студенту, независимо от направления, представление об устройстве транспортной системы, её работе, стратегических приоритетах и инструментах развития транспортного комплекса России.
Большой блок связан с историей транспорта: многие важные практики, опыт и знания заимствуются из исторического наследия. И, конечно, то, что в ближайшее время сформирует новый облик отрасли, – всё, что связано с беспилотными транспортными системами. В ближайшие десятилетия нас ожидает радикальная смена архитектуры транспорта – и в России, и в мире – переход на беспилотные средства. Поэтому мы разработали и с 1 сентября внедряем во всех транспортных университетах единый модуль по эксплуатации и разработке беспилотных транспортных систем. Это транспортное ядро – особенность транспортных университетов и отраслевого образования. Второй большой блок, который мы обкатываем последние годы в рамках программы «Приоритет 2030» – и, с моей точки зрения, весьма успешно, – всё, что связано с проектным ядром. Мы абсолютно уверены: должен быть сквозной модуль, пронизывающий все образовательные программы с первого до завершающего курса (четвёртого, пятого или шестого). В его рамках будущие транспортники осваивают проектные компетенции, практики командной работы, взаимодействие с заказчиком технологических решений.
Мы не отменяем то, что существовало в советское время, и опыт, накопленный за последние десятилетия. Это и социогуманитарная подготовка, которая должна быть сквозной для всех университетов и специальностей, и фундаментальное ядро. Извините, но для инженера математику никто не отменит: как она была от четырёх до шести семестров, так и должна остаться. Почему? Потому что технические системы – это определённый язык, которым обязан владеть любой инженер, будь он эксплуатационником или проектировщиком и конструктором. И, конечно, профессиональное ядро, специфическое для тех или иных блоков и специальностей. Наша особенность ещё и в том, что все виды транспорта упакованы в единую архитектуру образовательных программ. Понятно, что есть специфика, но существуют и инвариантные вещи для всех, кто идёт работать в гражданскую авиацию, морской флот или железнодорожный транспорт.
– Как в Южном федеральном университете решается задача сохранения фундаментального ядра образования при одновременном обеспечении гибкости учебного процесса?
– Инна Шевченко: Я бы не стала говорить о противоречии между этими понятиями. Фундаментальное ядро и гибкость не конфликтуют, если образовательная программа спроектирована грамотно, а студент осознанно формулирует собственный образовательный запрос к профессии, которую он стремится освоить. Скорее, это взаимообусловленные задачи. Образование – это поступательный процесс освоения, подобный пирамиде, где фундаментальное ядро служит основанием для всей профессиональной деятельности. Человек должен обладать как минимум двумя составляющими: образованностью и профессиональностью. Ядро, по сути, формирует тот интеллектуальный каркас и широкий кругозор, вне которых невозможна глубокая специализация. Без него студент не способен осознанно определить, на чем именно он хочет сосредоточиться, как извлечь из университетской среды максимум – не только в рамках дисциплин и практической подготовки, но и освоить методологические компетенции, о которых говорил Александр Алексеевич, а также понять отраслевую специфику в глобальных контекстах.
Гибкость, в свою очередь, приближает образование к практикоориентированности. Она достигается через систему индивидуальных образовательных траекторий. Сегодня в университетах, и Южный федеральный университет не исключение, накоплен значительный опыт особой образовательной логистики: студенты могут самостоятельно выбирать свою траекторию, учиться не в рамках одного факультета, а расширять свое образовательное пространство. В ЮФУ по таким индивидуальным траекториям уже обучается 12 000 студентов, что составляет примерно половину от общего числа.
Если говорить о содержании ядра, то социогуманитарное ядро – это не только единство образовательного пространства для всех студентов России. Это изучение различных сфер человеческой и общественной жизни: человек и общество, природа и социум, язык и искусство, культура. Причем язык здесь понимается не только как знание иностранных, но и как язык профессий – особый, требующий отдельного освоения. Это расширение картин мира, умение оперировать разными картинами мира, обращаться к накопленному в разных дисциплинах знанию, к тем результатам, которые человечество накопило для поступательного развития отраслей. Например, возникновение беспилотного транспорта.
С другой стороны, это формирование осознанного выбора профессии. Известно, что человек за жизнь может сменить от четырех до шести профессий, но именно образованность и базовая фундаментальная подготовка дают возможность более обоснованного выбора и, главное, формируют у выпускника стремление к собственному развитию. Сегодня это критически важно.
Профессиональное ядро в первые два года знакомит студента с разными специальностями внутри одной укрупненной группы или области знаний. Южный федеральный университет – один из крупнейших классических университетов страны, обладающий мощной инженерной школой. В рамках новой модели у нас сформировано шесть профессиональных школ – институциональных метапространств, которые позволяют студенту, помимо классического ядра по направлению подготовки, познакомиться с другими протоколами. Это информационные технологии, искусственный интеллект, цифровая трансформация, языки, культура, экономика, право и многое другое. Такой подход позволяет к третьему курсу сделать осознанный выбор. Критерием здесь выступает не просто сокращение срока входа в профессию, а время, через которое выпускник становится максимально эффективен. Для этого созданы академические советы, включающие представителей академических институтов, академическое партнерство и стратегическую коммуникацию в разрезе каждой образовательной программы, в том числе представителей индустрии. Это направляет сообщество руководителей программ на постоянное совершенствование содержания образования с учетом научно-технологических изменений и развития отраслей.
Кроме того, университет, обладающий правом на разработку собственного образовательного стандарта, изначально может делать траектории более гибкими: знакомить с профессиями на младших курсах, вводить несколько квалификаций. По ряду специальностей студенты смогут получить несколько направлений подготовки или микроквалификации. Спецификой университета является междисциплинарность. Большинство научно-технологических проектов, реализуемых в рамках флагманской программы «Приоритет 2030», носят междисциплинарный характер. Например, мы относимся к почвам как к инженерному объекту, синтез молекул ведем не классическим реакторным способом, а через создание микрофлюидных систем. Конкурентные преимущества выпускника формируются на стыке профессий и дисциплин.
Примером такой тонкой настройки служит программа подготовки топ-специалистов в сфере наук о данных, реализуемая совместно с Минцифры Российской Федерации. Здесь содержательная постановка задач сразу идет с лидерами отрасли: как строится практическая подготовка, на разные уровни профессии – мидл и исследователь. Наша задача – чтобы студент попадал на верхние уровни квалификации, где требуются его знания, способность к личному развитию, производительность и эффективность.
– У ЮФУ как крупного университета есть право формировать собственный образовательный стандарт. Что вы вкладываете в это понятие?
– Инна Шевченко: Не потому что мы крупные, а потому что федеральные и национальные исследовательские университеты по закону имеют право на реализацию собственных образовательных стандартов. Вы совершенно правы: здесь учитываются особенности отрасли, территории, но главное – особенности научной и образовательной специализации самого университета, его научных школ и направлений технологического лидерства. Собственный стандарт подразумевает требования даже выше, чем федеральный. Мы можем задавать другие требования к профессорско-преподавательскому составу, материально-техническому обеспечению, практической подготовке. Приведу два примера. Первый – иной подход к организации стажировок студентов и их встроенность в образовательную программу. Второй – по IT-направлениям у нас в стандарте предусмотрена возможность изменения квалификации уже после второго курса. Почему? Потому что рынок меняется очень быстро, и мы можем определять квалификацию в процессе обучения. Различные формы, которые мы апробируем, позволяют за счет собственного стандарта быстрее решать задачи, стоящие перед студентом, перед индустриальными партнерами и перед университетом, реализующим комплекс разноотраслевых, основанных на фундаментальной науке технологических проектов.
– Максим Дёмин: Добавлю два слова. Если говорить про ядро, давайте посмотрим на объемы. Это не монолит. Вы сами упомянули, что процесс трансформации занимает четыре-шесть лет, а ядро – около двух. Большая часть времени – ваш профиль. Поэтому ядро не является образовательной трубой, для гибкости остается намного больше объема. Но оно необходимо для единого понятийного аппарата студентов и единого технологического стандарта. Приведу пример из собственного опыта: я заканчивал МИФИ. Наша страна огромна, производство разбросано по территории. Если выпускники разных вузов, которых учили работать на разных типах реакторов, встретятся на одном производстве, неизбежны недопонимание и долгий период адаптации. Поэтому единый технологический уклад, его актуальность и единый понятийный аппарат обязательны. Это и есть профессиональное ядро.
– Для каких направлений предусмотрены увеличенные сроки обучения – пять–шесть лет – и в чём их принципиальное отличие от нынешней практики?
– Михаил Гордин: Прежде всего, вернёмся к советской системе. Тогда сроки обучения различались не только между университетами, но и внутри одного вуза. Поэтому заявление о некоей «новизне» – по меньшей мере спорно. Далее. Вы постоянно употребляете словосочетание «базовое высшее образование». Такого понятия больше не существует – есть просто высшее образование. Два года назад, когда мы только начинали обсуждать векторы изменений, этот термин действительно использовался. Сегодня он ушёл. Мы говорим о высшем образовании и о специализированном высшем – магистратуре, ординатуре, институте стажировки и так далее.
Суть пилотного проекта и всей реформы – не отказ от чего-то неведомого, а чёткая постановка задачи: подготовить кадры для национальной экономики. Причём, по возможности – а точнее, по необходимости – в едином такте. Система высшего образования должна выпускать специалистов, которые будут работать в реальной экономике. Квалификация определяет, кого мы готовим; квалификация же диктует, сколько лет учить. Национальная экономика ставит задачу: нужен определённый набор компетенций. Срок обучения – производная от этой задачи, а не наоборот. Никаких «удлинённых» или «сокращённых» сроков. Есть только ответ на вопрос: кого мы хотим получить на выходе? Я представляю инженерный вуз. Мы готовим инженеров-конструкторов и инженеров-проектировщиков. Иногда, как побочный продукт, – инженеров эксплуатации. Но главная цель – конструктор и проектировщик. И по нашему убеждению, основанному на методах, заложенных ещё в XIX веке, подготовить такого специалиста за четыре года невозможно. Основные принципы Бауманской школы, сформулированные почти 200 лет назад, в 1870 году, и до сих пор применяемые в большинстве технических университетов страны, строятся на трёх столпах. Первое: фундаментальное образование не хуже, чем в классических университетах. Второе: большой объём практических занятий в процессе обучения. Третье: неразрывная связь высшей школы с промышленностью.
Эти три принципа – единый поток, начинающийся с первого курса. Нельзя разорвать их во времени: два года фундаментального ядра, а потом – практика. Всё должно идти параллельно. Да, пропорции меняются: на младших курсах больше фундаментальных и абстрактных дисциплин, на старших – углублённая практическая подготовка, объём фундаментального ядра уменьшается. Но само ядро не заканчивается двумя годами. Оно уходит и на третий курс, и дальше – в специальные дисциплины, неразрывно с ним связанные. Фундаментальность может проявляться и на старших курсах.
Что мы сделали? Мы проанализировали все направления подготовки, которые не позволяли нам в один такт подготовить полноценного специалиста, и включили их в пилот. Трансформировать всё сразу мы не могли – университет слишком велик, программ слишком много. Мы выбрали 45 из 55 направлений – те, которые требовали коренной переработки. Это примерно 90% бюджетных мест набора этого года. И это не «новые программы» в формальном смысле. Это фундаментальное переосмысление. Появилась возможность выстроить дисциплины в правильном порядке, добавить практики там, где её не хватало, и усилить абстрактную фундаментальность там, где это необходимо для промышленности.
Практика – ключевой элемент трансформации. И это не экскурсия на предприятие. Это участие в реальной работе. Инженер становится инженером не в момент получения диплома, а когда участвует в реальном проекте, когда своими руками – и своей головой – создаёт устройство или сервис и видит результат. Если на старших курсах мы сможем дать именно такой опыт – командные проекты, работа на индустриального партнёра не в учебных, а в реальных целях, – мы получим полноценного инженера на более ранней стадии. Как верно заметил Константин, наша задача – не просто определить, сколько лет учить, а понять, через сколько лет выпускник становится настоящей «боевой единицей», приносящей ценность работодателю и стране. Поэтому сроки у нас различаются: есть программы на четыре, пять, шесть лет. Но это не произвольное решение «сверху». Для некоторых специальностей, например, для отдельных IT-направлений, четырёх лет достаточно. Инженеру-конструктору – необходимо шесть. Вот
– Инна Шевченко: Я коротко дополню. Михаил Валерьевич совершенно верно говорил о законченном специалисте «в один такт» на уровне высшего образования. Но мы должны изменить и подход к программам магистратуры, ординатуры, ассистентуры-стажировки. На уровне специализированного высшего образования мы готовим не «мастеровых», следующих за мастером. Мы меняем не только содержание, но и способ подготовки. Это не передача знаний в классической парадигме, а получение углублённых, специализированных знаний в деятельностном формате. Выпускник, уже имеющий опыт работы, получает не просто дополнительные, а развивающие отрасль знания – например, в юриспруденции или педагогике. Мы вводим три типа магистратуры: управленческую, профессиональную и исследовательскую. Это позволяет сегментировать карьеру и собственную траекторию развития человека-исследователя. А главное – усилить связь между университетами и индустрией в решении передовых научных и образовательных задач. Мы действовали дифференцированно. На часть программ, где есть запрос на междисциплинарную специализацию со стороны крупных корпораций – Ростеха, Роскосмоса – мы вводим усиленные фундаментальные блоки по химии, физике, биологии. Пока у нас нет тех выпускников, которые позволили бы сформулировать требования к специализированному высшему образованию на основе реального опыта. Но мы на этом пути.
– Готов ли профессорско-преподавательский состав к работе в условиях тех изменений и корректив, которые мы сегодня обсуждаем?
– Максим Дёмин: Само слово «коррекция» звучит интригующе. Знаете, текущая коррекция напрямую, на регуляторном уровне, не предъявляет каких-либо формальных требований к условиям труда или квалификации преподавателей. Однако эти требования начинает диктовать сама жизнь – результаты трансформации, если говорить пафосно. Простой пример, и коллеги меня поддержат: сегодня много говорили об инженерной подготовке, о необходимости не отвлекаться по сторонам, а решать боевые задачи непосредственно на предприятии. Когда такие ребята возвращаются в аудиторию – и это происходит без проблем – они начинают задавать неудобные вопросы. Они спрашивают: «Нас обучали устаревшим методам. Всё давно стало мощнее, автоматизированнее, высокотехнологичнее. Зачем вы учите нас старому?» Фундаментальное ядро, о котором мы сегодня много говорили, поднимает планку знаний и, соответственно, требований к преподавателям на исключительную высоту. Они сами начинают задумываться: соответствуют ли они этому уровню? Способны ли они передавать такое фундаментальное ядро, спроектированное не для отдельного вуза, а для ведущих университетов страны? Это осознание привело к тому, что при проектировании некоторых образовательных программ, особенно естественно-научного профиля, мы столкнулись с нехваткой собственных кадров. Мы не стали отступать, заявляя: «Будем работать с теми, кто есть». Напротив, мы привлекли большое число коллег из ведущих университетов – в частности, по химии – из РХТУ имени Д. И. Менделеева.
Внутри образовательной структуры это неизбежно порождает конкуренцию, причём внешнюю. А она, в свою очередь, ведёт к переосмыслению преподавателями собственных позиций. Сегодня коллеги также касались важной темы: с кем мы формируем образовательные программы. В нашем университете для этого существует инструмент – учебно-методические научные сообщества. Руководителями и председателями этих сообществ в 70% случаев мы назначаем представителей индустрии, руководителей предприятий или профессиональных сообществ. Это реальные специалисты-практики, которые на заседаниях не стесняются открыто высказываться об уровне профессорско-преподавательского состава.
Упор, который мы делаем на проектные мастерские – назовём это так – на решение реальных производственных задач. Не каждый преподаватель к этому готов. Одно дело – рассуждать на словах, другое – вести индивидуальную работу со студентом на технологическом фронте. Таким образом, ожидания от преподавателя формирует не сама коррекция, а её результаты. И сейчас меня могут упрекнуть: мол, всё это можно было обсуждать и в рамках Болонской системы. Безусловно. Но для массового осознания порой требуется серьёзная встряска, ревизия и тотальный пересмотр программ. Что касается самих преподавателей, то в академическом сообществе нашего университета сложилось ощущение, что они ждут перемен. В этом году мы провели масштабный опрос: что нравится в университете, что – нет. К моему удивлению, часто звучала мысль, что студенты старших курсов приходят недостаточно подготовленными, им не хватает фундаментальной базы. Поэтому я вижу и слышу: коллеги интуитивно поддерживают текущую трансформацию.
– Как строится работа с преподавателями? Существуют ли для них образовательные треки?
– Максим Дёмин: Инструментом для этого, безусловно, служит программа «Приоритет 2030», которая позволяет направлять ресурсы на повышение квалификации и стажировки. Однако есть важный блок – не скажу, что директивно обязательный для всех, но предпочтительный для тех, кто желает продолжать работу в университете на высоком уровне. Речь о цифровых инструментах. Мы проводим серьёзные программы повышения квалификации, в том числе во внешних организациях, целенаправленно работая над цифровыми компетенциями наших преподавателей.
– Инна Шевченко: Преподавательский состав высших учебных заведений – это преимущественно кандидаты и доктора наук, аспиранты, а также исследователи, вовлечённые в актуальную научную повестку. Традиционно именно эти кадры считаются интеллектуальным потенциалом нации. В этой связи университетами апробируются различные формы работы, однако на примере Южного федерального университета могу утверждать: это отдельная, важнейшая часть деятельности, связанная с реализацией пилотной модели. Значение имеет не только то, как спроектирована образовательная программа и как модернизируются лаборатории, но и то, каким образом конкретный преподаватель, конкретный практик доносит знания до студента в аудитории – по-новому, с учётом всех аспектов, о которых говорю я и мои коллеги. В этой связи мы выделяем несколько ключевых фокусов, и я назову три важнейших для нас, не останавливаясь на инструментах детально.
Первый – это встроенность в отрасль. Речь идёт о научных стажировках, реализации конкретных исследовательских проектов. По сути, наша научная организация, где обучаются студенты, предполагает максимальное вовлечение преподавателя в исследовательскую и экспертную деятельность. Второй фокус – современная педагогика. Современные образовательные технологии – это уже не передача сведений, а принципиально иные формы. Приведу пример: всем, казалось бы, очевидно, что в ядре программ читаются курсы истории и философии. Но как они читаются? Сегодня это не просто учебник, книга или текст. Необходимо преподавать так, чтобы вызвать эмоцию, пробудить интерес и обеспечить прочное усвоение материала. Именно современные педагогические приёмы, то, что мы называем педагогическим дизайном программы или конкретной дисциплины, являются важнейшим фокусом для программ повышения квалификации и профессиональной переподготовки педагогов. И, конечно, третий фокус – искусственный интеллект. Он меняет не только повседневность, но и профессиональную деятельность преподавателя и исследователя. Не буду останавливаться на этом подробно – это отдельная тема, включающая внедрение требований к использованию искусственного интеллекта, интеллектуальный анализ данных, генеративные модели, а также видение роли преподавателя в применении этих инструментов для проектирования и реализации программ.
Безусловно, мы расширяем количество преподавателей-практиков, участвующих в образовательном процессе. Как я уже упомянула, примерно 60% от всех наших направлений – а это порядка 150 направлений, реализуемых в пилотном режиме, – обеспечены академическими советами профессиональных школ. Создано шесть таких школ, и 40% их состава – представители индустрии, лидеры отраслей: «Ростех», «Росатом», «Сибур», группа компаний «Титан», «Сбер». Приведу несколько примеров. Первый – это «Код Ростеха» в инженерной школе. По сути, это индустриально-образовательный стандарт, сформулированный самим работодателем исходя из требований и перспектив развития, в нашем случае – радиоэлектронной отрасли. Он позволяет учитывать потребности не одного, а сразу сети партнёров или отрасли в целом, а также привлекать их компетенции и инфраструктуру для чтения дисциплин, проведения практик, руководства выпускными квалификационными работами и проектной деятельностью студентов.
Поскольку у нас большое количество обучающихся с разными способностями и потребностями, мы выделяем внутри программ так называемые меритократические треки. Основная задача – научить студента работать со сложностью уже сегодня. Существуют программы повышенной сложности, реализуемые с третьего курса. Приведу итоги апробации: Передовая экономическая школа, созданная совместно со «Сбером», позволяет выпускнику этого усложнённого трека сразу занять ведущую позицию нелинейного специалиста в системе банка.
Отдельно отмечу интеграцию с ранним трудоустройством. По статистике, которая, полагаю, характерна и для других университетов, порядка 50% студентов уже работают. Кто-то по профессии, кто-то – в поддерживающих сферах. Наша задача – сделать это трудоустройство частью образовательной программы, причём именно по специальности на ранних курсах. Для этого необходимо модифицировать образовательный процесс, чтобы студент мог получить полный объём знаний, а не просто был отпущен на работу с последующим пересчётом практических знаний. Это особенно важно для нашей педагогической школы: существует нормативно закреплённая возможность для студентов после третьего курса работать педагогами, а потребность в таких кадрах огромна. Соответствующую адресную программу мы ведём совместно с Министерством образования и Правительством Ростовской области.
Поскольку мы расположены в крупных городах – Ростове-на-Дону и Таганроге, – у нас действует отдельная программа в городах-млнниках. Это сеть экспериментальных школ, которые по сути являются продолжением нашей университетской образовательной системы. Яркий пример – программа «Радиоэлектронные системы и комплексы» с вариативным сроком обучения. Базовый целевой модуль ведёт непосредственно предприятие, которое является не только производственным, но и научно-исследовательским. В реализации участвуют разработчики, руководители подразделений и лабораторий, проектирующие специальные системы. Итоговая оценка по этой программе – не просто выпускная квалификационная работа, а квалификационный экзамен, принимаемый совместной комиссией университета и предприятия. Затем предприятие забирает разработку вместе с командой студентов в конкретное производство. Универсальным инструментом здесь выступает созданная в нашем университете технология проектирования модуля вариативных профессиональных компетенций в рамках SWOT-модели. Каждое предприятие, каждый индустриальный партнёр может эффективно встроить свой опыт, задачи и потребности в любую образовательную программу университета или создать их сочетание. Такие инструменты существуют.
Сегодня это не просто взаимодействие конкретной образовательной программы с конкретным предприятием. Это принципиально иная стратегическая коммуникация университета со своими партнёрами. Важно выстроить взаимодействие так, чтобы не отдельный модуль читал инженер или практик, а чтобы сама программа изначально проектировалась – включая ядерную составляющую, профессиональное ядро, траектории и практическую подготовку – по своим целям, задачам и результатам совместно с индустриальными партнёрами. Это не частичное участие. Это когда образовательная программа, если хотите, является результатом мыследеятельности разного круга сторон: университета, его партнёров, других университетов или институтов Академии наук (на старших курсах), индустриальных партнёров и иногда самих студентов разного уровня. Все эти участники образовательного процесса должны договориться. И уже затем определяется, в каких формах будет выстраиваться участие представителей отрасли в конкретной реализации образовательной программы.
– Максим Дёмин: Очень важный акцент – это «соавторство». Когда индустрия не просто легким касанием дотрагивается до образовательных программ или когда студенты приходят к ним на последнем курсе, и работодатель не знает, что с ними делать, – это не то. Соавторство – это когда от образа выпускника, от технического задания на знания, умения и навыки, сформулированного индустрией, проектируется образовательная программа, а затем учебные планы. Тогда работодатель чувствует не только свою сопричастность, но и ответственность за то, что запроектировал, и начинает полноценно входить в образовательный процесс, а не изредка прикасаться к нему. И это влечёт за собой, в частности, следующее. Сегодня мы много говорили о боевых задачах, решаемых студентами непосредственно в интересах производства. Именно формирование образа выпускника приводит к тому, что индустрия начинает заходить в университеты с точки зрения создания совместных лабораторий. Если мы готовим исследователей для индустрии, то тренд-сектор производства начинает переноситься в университеты, но – от задач образовательного процесса, который формирует непосредственно работодатель.
– Александр Климов: Полагаю, что в ближайшее десятилетие искусственный интеллект начнёт замещать ту функцию, которую сегодня выполняют привлечённые специалисты от производства. Почему я так считаю? Потому что, на мой взгляд – и здесь я допускаю возможность ошибки, – возникнет новый эксперт. Он должен появиться – специалист, разбирающийся в различных технологических и экономических направлениях. В любом случае, он войдёт в образовательную деятельность как равноправный субъект. Возможно, горизонт не ограничится десятью годами. Но если мы не начнём двигаться в этом направлении сейчас, то рискуем серьёзно отстать.
– Как изменилось время стажировок и практик?
– Александр Климов: Я согласился бы с предыдущими выступлениями коллег: здесь важен не только хронометраж, но и то, чем именно человек занят в ходе стажировки или практики. Зачастую мы понимаем, что коэффициент полезного действия часов, проведённых в организациях реального сектора экономики, используется неэффективно. Поэтому задача, на мой взгляд, заключается в более точном и продуктивном взаимодействии с компаниями, чтобы человек не тратил время впустую, не отбывал формально эту историю. И второй ключевой вопрос, которым мы сейчас серьёзно занимаемся: каким образом то, что происходит с человеком на предприятии или в организации, встраивается в образовательный процесс. Почему это важно? Я не являюсь сторонником увеличения нормативных сроков обучения. Современная экономика требует интенсификации и повышения эффективности подготовки. Например, в транспортном образовании широко используются тренажёрные комплексы – сложные устройства, которые позволяют многократно экономить ресурсы и время. Возьмём подготовку пилота: на тренажёре можно отработать множество приёмов управления транспортным средством, что существенно сокращает время, затрачиваемое на реальную практику. Поэтому я не считаю нужным и не поддерживаю серьёзное наращивание объёма часов, которые студент проводит на конкретных предприятиях. Тем более, как уже отмечали коллеги, пятьдесят %ов студентов сами организуют себе практику. И крайне важно, чтобы этот процесс был управляемым. Это отдельная задача, требующая проработки, в том числе в рамках эксперимента.
– Как сами вузы видят свои функции и задачи в рамках государственного трека по изменению общей системы высшего образования?
– Михаил Гордин: В принципе, многое уже было сказано неоднократно. Наши задачи – готовить для страны квалифицированных специалистов, которые, выходя из стен университета, училища или высшего учебного заведения, могли бы как можно быстрее приносить пользу экономике и работодателям. Мы говорили и про гибкость, и про фундаментальную подготовку, и про необходимость практики. Всё это то, что нужно делать. На самом деле, мы этим занимались всегда. Я бы не связывал эти задачи исключительно с неким скачковым изменением в пилотном проекте. Любой нормальный вуз занимался этим ежегодно. То, что мы попали в пилотный проект и переходим на новую систему высшего образования – вернее, осознание необходимости такого перехода пришло, и, слава Богу, три с половиной года назад, – поможет нам делать это быстрее. Вот и всё, а не окольными путями.
Если говорить о конкретных вещах, я бы отметил, например, необходимость привлечения преподавателей из индустрии. Они часто не могут потратить семестр на преподавание предмета. Нам, к примеру, нужно лучше осваивать модульный подход. Некоторые университеты умеют это делать; мы – не очень хорошо. Мы традиционно читаем семестровые курсы, а нужны модульные, чтобы преподаватель мог приехать, за две недели прочитать курс и уехать. Это то, чему нам предстоит научиться – не в смысле составления программы, а в том, чтобы это было встроено в расписание, сбалансировано с другими курсами. Это изменение подхода к построению образовательного процесса. Я говорю про нас. Знаю точно, есть университеты, которые давно освоили этот метод и успешно им пользуются. Но мы не должны потерять качество. Если у нас получалось учить, то, начиная изменения, мы не должны утратить качество.
Второй пример, который тоже обсуждался, связан с искусственным интеллектом и инструментами. Это прекрасный, сложный, современный инструмент. Без него невозможно быть конкурентоспособным в будущем. Им необходимо уметь пользоваться, безусловно. Мы должны научить наших студентов – даже если некоторые уже умеют это со школы. Но мы обязаны дать им возможность эффективно им пользоваться. Однако здесь есть дилемма. С одной стороны, мы учим использовать инструмент, а с другой – он не должен подменять сам процесс образования. Если использовать его не во благо, то подменяется процесс обучения собственной нейросети, и человек начинает теряться в галлюцинациях, не отличая их от правды. Поэтому мы должны одновременно учить пользоваться инструментом и придумывать, как сделать так, чтобы студенты продолжали самостоятельно получать знания, не используя этот костыль. Он нужен для решения реальных задач, а не для получения навыка. Это интересная методическая и педагогическая проблема.
Для примера: на младших курсах, вероятно, придётся отказаться от контроля домашних заданий – это становится бессмысленным. Мы будем заниматься лишь проверкой на искусственность. Поэтому, думаю, упор сместится на рубежный контроль, экзамены, очные форматы. Недавно мы обсуждали школьников, которые прекрасно знают и умеют пользоваться этим инструментом. Современные школьники, получающие высокие баллы, уже всю жизнь в цифровой среде. Один представитель Яндекса очень точно заметил: главная обязанность детей сейчас – научить родителей пользоваться искусственным интеллектом. Вот это их задача. И эти дети придут на первый курс. Мы подумали, что, вероятно, стоит ввести на раннем этапе провокационные рубежные контроли, чтобы объяснить им: инструмент не поможет сдать устный экзамен. Это педагогические приёмы, которые мы пока не использовали, но предстоит изучить. Человек – существо, ищущее лёгкий путь. Для ребёнка, изучающего математику, сделать домашнее задание с помощью хорошего промпта – лёгкий путь. Нужно на старте объяснить, что это не тот результат, который мы ждём, и он не поможет преуспеть в обучении.
Это локальные вещи, которые предстоит изучать всем, а затем делиться лучшими практиками. У кого-то получится лучше, у кого-то хуже. Но для высшего образования это действительно относительно неизведанная область: инструменты стали настолько доступными и мощными, что мы не можем их запретить, но обязаны научить пользоваться. С другой стороны – как контролировать, чтобы люди продолжали напрягаться, получая знания? Они должны прилагать усилия. Без напряжения мозг не натренировать должным образом. Мы говорим: что самое дорогое в искусственном интеллекте? Его обучение. Точно так же самое дорогое – обучить свою собственную нейросеть. Это интересная проблема, которую предстоит решить всем.
– Вы затронули тему, что мозг должен участвовать в процессе обучения. Не стоит ли заменить все письменные работы устными ответами?
– Михаил Гордин: Нет, зачем? Если человек грамотно использовал промпты, подготовил качественную письменную работу, понимает, что написано, отличил вымысел от реальности, может объяснить её содержание – он сэкономил время и молодец. Это как раз пример эффективного и правильного использования инструмента. Мы не должны наказывать за правильное его применение.
– Сможете ли вы отличить работу, созданную искусственным интеллектом при участии одарённого студента, от той, что написал «искусственный интеллект»?
– Инна Шевченко: Лично я не возьмусь. Точно, прямо гарантированно утверждать это я не стану. Но, во-первых, я предлагаю не впадать в крайности – ни в корне всё отменять, ни в корне всё применять. Технология искусственного интеллекта уже плотно вошла в нашу жизнь, однако степень её проникновения в разные сферы пока остаётся неясной. Для разных областей знаний ситуация различна. Инженерную задачу с помощью искусственного интеллекта решить пока не так-то просто. Можно, но требуется сама разработка, её физическое исполнение, опытные образцы и так далее. А в гуманитарной сфере, например, мы уже должны начать дискуссию: что является результатом познания, исследования? Всегда ли это текст? Всё неоднородно. Но, повторюсь, я не возьмусь гарантированно отличить. Если студент талантлив, если он правильно написал промпты и применил их для сокращения, то это, наверное, о другом. Как верно заметил Михаил Юрьевич, мы должны, не заменяя образовательный процесс «преподаватель-студент», научить студентов пользоваться искусственным интеллектом. Для чего? Прежде всего, для повышения производительности труда, для сокращения времени на рутинные процедуры. Сегодня совершенно понятно: если правильно пользоваться системами и понимать промпт-инжиниринг, это сокращает время на поиск информации и источников, позволяет обобщать и сравнивать большие объёмы данных. Однако обучение должно оставаться сложным, потому что сложность мира возрастает. Нам нельзя упрощать. И самим учиться. Говоря о преподавателях: они тоже проявляют огромный интерес к этим технологиям, используют их и действуют, чтобы понимать, написана ли работа с помощью искусственного интеллекта. Мне кажется, мы находимся на той стадии, когда крайности могут быть опасны.
– Владимир Ситников: Все наши инновации в конечном итоге ложатся на плечи профессорско-преподавательского состава. Поэтому я бы отметил ключевое: главная задача сегодня – обеспечить современный инструментарий, повысить общие компетенции, сформировать успешную траекторию развития молодого преподавателя, а тому, кто уже отработал десятки лет, дать возможность реализовать свой экспертный потенциал. Над этим нужно работать, и мы будем это делать, чтобы обеспечить качественную отработку всех процессов в рамках пилота. Говоря о следующем шаге: мы – отраслевой вуз, поэтому наше развитие определяется динамикой развития нашей отрасли. Будем двигаться вместе с ней, работать в своём коллективе и поддерживать наших педагогов.
– Как пилотный проект, о котором мы сегодня говорим, и переход на новую национальную систему высшего образования скажутся на интересе абитуриентов?
– Георгий Надарейшвили: Безусловно, инновации, новшества, способность быстрее адаптироваться к сложному и меняющемуся миру – это основа логики новой модели высшего образования. Это уже привлекательно для студентов и будет ещё более привлекательным. Экспериментальные режимы, хотя и ограничены количеством университетов и программ, дают существенно больше возможностей для абитуриентов – для взаимодействия с миром. С другой стороны, они более неизведанные, новые. Поэтому на них стремятся ребята, которые не боятся нового, риска, и используют возможности для достижения своих целей. Мы видим большое внимание со стороны абитуриентов к новым форматам, в которых мы работаем. Более того, эти форматы, например в ординатуре, – изменения, которые сообщество давно обсуждало и желало. Готовить сердечно-сосудистого хирурга без базовой хирургической подготовки – это странно. Сообщество говорило об этом давно, поэтому экспериментальные программы сейчас очень поддерживаются. На стыке опыта родителей и новых возможностей возникает интерес.
Кроме содержания и базового формата программ, который может быть структурирован по-разному и быть инновационным, сильно меняются педагогические подходы. Используются новые методики. Это даёт кадрам задачу со звёздочкой: нужны не только люди, разбирающиеся в фундаментальных основах предмета (в нашем случае – биомедицины), не только люди с практическим опытом. Для нас большая часть медицинских программ – это обязательства, которые мы давно несём и выполняем: там все практикующие врачи. Но ко всему прочему нужны люди, владеющие педагогическими практиками. Такая сложная задача позволяет концентрировать на программах людей, которым интересно развиваться разносторонне и комплексно, развивать в себе все три части параллельно с созданием новых программ. Отвечая на ваш предыдущий вопрос, добавлю одно слово. Мне кажется, главный значимый вызов, который стоит перед нами и нашими коллегами: с одной стороны, нужно готовить много профессионалов, владеющих стандартами и современными средствами, готовых быстро встроиться в отраслевую сферу. С другой стороны – готовить просто образованных, интеллектуально открытых, раскрепощённых людей, способных объединяться, ставить проблемы, решать их и создавать новое. Это не противоречие, а два вызова, которые стоят перед каждым университетом.
– Насколько эффективно и в какой мере внедряется искусственный интеллект в обучение и деятельность врачей?
– Георгий Надарейшвили: Безусловно, искусственный интеллект даёт огромные возможности для медицины – мы это уже видим. Для диагностики, иногда для назначения лечения или помощи в принятии решений врачам. Поскольку речь идёт о человеческом здоровье, все врачи относятся к таким практикам осторожно, но они активно развиваются. Этические и юридические вопросы, идущие за технологическими, активно обсуждаются в сообществе. Бурное развитие технологий ставит множество вопросов к биоэтике, поэтому это одно из наиболее востребованных направлений. Могу сказать и о педагогических подходах. Некоторое время назад мы начали переходить к упору на устный контроль знаний студентов. Очень важно не только то, что студент владеет набором знаний (что можно проверить тестированием, в том числе компьютерным), но и то, как эти знания собираются в голове, как студент ими оперирует, как отдельные факты соединяются в систему. Это можно проверить только в разговоре. Поэтому мы уже несколько лет постепенно отходим от упора на проверку только знаний в пользу живого разговора со студентами на всех этапах обучения.
В этом смысле искусственный интеллект помогает быстрее получить информацию, сформулировать ответ. Но это возвращает нас к вопросу о формировании образованных, интеллектуальных людей. Способность самостоятельно мыслить, мыслить вместе с коллегами – это то, что необходимо в каждой сфере, и в нашей – не менее. Только это даёт возможность говорить, что университет является не только базой для подготовки кадров, что исторически важно, но и институтом, который развивает отрасль и страну, предлагая новые решения и готовя людей, способных эти решения предлагать в будущем.
– Максим Дёмин: Позволю себе не остаться в стороне, поскольку я представляю Университет первой волны и, соответственно, располагаю измеримым опытом и результатами, касающимися именно выбора абитуриентов. И, откровенно говоря, уважаемые коллеги, считаю для себя единственным мерилом происходящей трансформации не нашу экспертизу и не собственную оценку, а именно выбор абитуриентов. Он измеряется на 75 %ах результатами Единого государственного экзамена. И у нас был, признаюсь, шок.
В 2023 году по программе, которую мы проектировали совместно с корпорацией «Росатом», минимальный проходной балл на направление «Химия» составлял 190. На этапе приёмной кампании мы всерьёз размышляли, как удержать ребят с результатами 225 баллов. Однако неожиданно для себя мы закрыли набор именно на минимальном уровне: последний поступивший студент вошёл с баллом 237. Мы удивились, предположив случайность. На следующий год минимальный порог поднялся до 242.
По направлению «Юриспруденция» рост составил 25 %ов. В следующем году по той же модели мы запустили физику, биологию и биотехнологии – рост составил 18 %ов. Ребята выбирают, ребята верят. Это уже моя интерпретация, основанная на многочисленных беседах с ними. Для них и для их родителей, для мотивированных абитуриентов, такая трансформация воспринимается как свидетельство того, что высшее образование сегодня – это не просто формальная необходимость, не «корочки» по настоянию мамы, а реальный путь к собственному дальнейшему успеху в таких крупных компаниях, как «Росатом», «Автотор», АТСИ Фарм и другие. Ребята делают выбор, и я настоятельно рекомендую в этом году поступающим именно экспериментировать вместе с нами.
Что касается миссии университета, не буду сейчас тратить время, возможно, переброшу этот вопрос на нашу будущую встречу. Однако я считаю его крайне важным и для нас с Инной Константиновной, поскольку мы сегодня представляем два многопрофильных, а не отраслевых вуза. Это подразумевает определённую перестройку образования в сфере гуманитарного знания. Сегодня мы много говорили о работодателях, но в основном – в уклоне индустрии, производства, инженерии, медицины. Когда же речь идёт об истории, философии, работодатель оказывается расплывчатым – скорее это профессиональные сообщества. И это, полагаю, станет крайне интересным вопросом для нашей следующей дискуссии.
