Источник: https://rutube.ru/video/425d5e0e6a9eca1e4a372f47c9e78ffd/
Ведущий программы «Дом учёных» академик Андрей Рудской в эфире петербургского ВГТРК побеседовал с вице-президентом РАН , научным руководителем химического факультета МГУ академиком Степаном Калмыковым о ядерной медицине, о том, насколько сегодня российское здравоохранение обеспечено отечественными радиофармпрепаратами и есть ли их дефицит.
— На протяжении последних трёх столетий Российская академия наук неизменно играла ключевую роль в научно-технологическом развитии нашего государства. Мне хотелось бы услышать вашу оценку роли Российской академии наук после известных событий 2013 года, когда были проведены глубокие реформы в Академии. Что представляет собой сегодня Академия наук? Какую роль она играет и какие перспективы – в том числе ролевые – вы видите для Академии наук как важнейшей составляющей экономики и науки нашей страны?
— Действительно, весь XX век, да и не только XX век, а вся история РАН связана с тем, что Академия широким фронтом идёт в область науки и технологий. Это и фундаментальные исследования, которые рано или поздно также превращаются в конкретные изделия и технологии. Просто временной разрыв может быть несколько больше, чем в прикладной науке. Однако Академия наук решает и важнейшие прикладные задачи – всё, что связано с развитием нашей страны и Советского Союза в XX веке: атомный проект, химизация всей страны, космос и многое другое. Ядерная энергетика – близкая мне сфера – целиком связана с академическими разработками. Энергетика в целом неразрывно связана с именами великих учёных, наших предков. Мы стоим на плечах этих титанов и прекрасно это понимаем. Все они были членами Академии наук, великие фамилии.
Был и тяжёлый для нас период, который начался не в 2013 году и не с реформы Академии, а ещё в 1990-х. Тогда фактически роль науки в нашем государстве была неясна: она скорее носила социальную функцию – распределить небольшие средства всем, чтобы люди не голодали, не выходили на площади и так далее. Кроме того, важно было, чтобы они не разъехались. Однако самого спроса на научную продукцию фактически не было. В 2000-х годах, благодаря значительной ренте от полезных ископаемых и большим бюджетам, мы благополучно приобретали на западном – прежде всего технологическом и научно-технологическом – супермаркете те или иные технологии: будь то химия, добыча полезных ископаемых, переработка, фармацевтика и многое другое. Естественно, это было комфортно, поскольку речь шла о качественных технологиях, которые поставлялись вместе с пусконаладкой, обслуживанием, персоналом, расходными материалами и гарантиями. В 2022 году этот супермаркет закрылся, и мы прекрасно понимаем, что отношение к науке изменилось очень сильно. Я говорю об этом и как учёный, и как фактически академический чиновник. Мы вдруг осознали, что у нас есть собственные научные школы, имеющие десятилетние истории в области катализа, переработки нефти, фармацевтической химии, радиохимии и так далее. Существует очень большой спрос на фармацевтику и радиофармацевтику. И действительно, сейчас мы наблюдаем бум спроса.
Не всё просто, потому что когда в течение десятилетий учёные были фактически никому не нужны и отстранены от активного экономического процесса, то возвращение в государственную сферу, естественно, не проходит гладко и зачастую является достаточно болезненным процессом: формирование новых тем, приоритезация направлений, которые прежде всего необходимы сейчас, сопровождение национальных проектов, которые Академия наук осуществляет через Научно-технический совет и комиссию вице-премьера Дмитрия Чернышенко. Это ключевые задачи государственной политики, которые сейчас Академия будет решать. Но то, что отношение изменилось, мы видим отчётливо. Конечно, всем необходимы достойные зарплаты, обеспечение и так далее, но для учёных чрезвычайно важна востребованность. То, что делают учёные, нужно кому-то или не нужно? Нужно это сейчас или, возможно, потребуется через пять или десять лет? От этого наука не становится менее важной или менее востребованной. Однако сама востребованность крайне важна для учёного, и сейчас мы, конечно, видим эту трансформацию.
– Вы являетесь председателем научного совета Российской академии наук по глобальным экологическим проблемам. Что, на ваш взгляд, сегодня в мире выходит на первый план в этой области – именно в сохранении природы, и откуда можно ожидать наиболее серьёзные экологические вызовы?
– Действительно, Российская академия наук располагает научными советами как одним из механизмов экспертной деятельности. Участие в государственной политике реализуется через советы при Президиуме академии, которые носят широкий характер. Например, совет, который я возглавляю, – по глобальным экологическим проблемам. В его состав входят специалисты самых разных специальностей: химики, биологи, физики, инженеры, экономисты, а также те, кто занимается глобальными процессами. Это действительно междисциплинарная сфера. Кроме того, существуют научные советы при тематических отделениях, которые, возможно, не менее важны, но более узки и сконцентрированы на решении конкретных задач. Мой совет имеет большую историю: такие выдающиеся учёные, как академик Лавёров и академик Израэль, стояли у его истоков. На протяжении десятилетий совет обсуждал и решал важнейшие задачи.
Сейчас я назову три магистральных направления, хотя, конечно, мы работаем шире. Это не порядок приоритетов, а скорее произвольная последовательность. Первое – объекты накопленного экологического вреда. Это прежде всего работа с Росприроднадзором, с Министерством природных ресурсов и экологии, с Федеральным экологическим оператором – подведомственной структурой госкорпорации «Росатом», которая занимается объектами, содержащими отходы первого и второго класса опасности, то есть наиболее опасные и токсичные. Если говорить о федеральном реестре объектов накопленного вреда, то это, как правило, не несанкционированные свалки бытового мусора, а крупные объекты, крайне сложные с точки зрения инфраструктуры и масштабов загрязнения.
Приведу пример Усолья-Сибирского: это огромная площадка, которой сейчас фактически даётся вторая жизнь. Однако прежде чем осваивать эту территорию и строить там новые экопроизводства, необходимо полное обследование и очистка от отходов, в том числе ртутных, относящихся к первому классу опасности. То же касается Байкальского целлюлозно-бумажного комбината. Объектов много, и все они разные. Близкий пример – Красный Бор, и это в значительной степени история успеха: там были серьёзные вложения, как человеческие, так и капитальные, и в ближайшем будущем объект будет полностью выведен из эксплуатации и законсервирован с научно обоснованной системой барьеров. Наш научный совет занимается тем, что рассматривает концепции для различных объектов с учётом сложности и масштабов загрязнения. Мы проводим независимую экспертизу, затем выступают эксперты. Перед этим разработчики – чаще всего сотрудники Федерального экологического оператора – представляют ту или иную концепцию вывода из эксплуатации. Это может быть полное уничтожение, вывоз и переработка либо захоронение на месте. Подходы различаются в зависимости от объекта. Мы рассматриваем их, проводим экспертизу и даём соответствующее заключение, которое в дальнейшем крайне важно для Главгосэкспертизы и государственной экологической экспертизы. Оно учитывается при конкретном технико-экономическом обосновании работ на тех или иных объектах.
– Причём ограничения или рекомендации носят не административно-правовой, а научно обоснованный характер. В этом сила вашего совета и привлечённых специалистов, не так ли?
– Да, это как раз роль Академии, и в данном случае она реализуется в виде решений нашего научного совета. Второе, что я бы отметил, – это климатические вопросы. Мы не занимаемся геополитическими задачами, которые отошли на второй план. Для нас крайне важна задача мониторинга: состояния атмосферы, территории, поверхности. Это дистанционное зондирование Земли и наземные системы. Мы активно взаимодействуем с проектами, которые реализуются Минэкономразвития и Минобрнауки, включая ВИПГЗ по климату и систему полигонов. Это фактически системы мониторинга – наши глаза. К сожалению, в течение длительного времени это направление, в частности мониторинг атмосферы, сталкивалось с ограниченным финансированием, и сейчас нам необходимо в значительной степени его поднимать. Требуется выводить на современный уровень системы зондирования – космические, сенсорные, наземные, а также с помощью беспилотников, чтобы понимать состояние экосистем в различных субъектах Российской Федерации.
– И выдавать рекомендации по оперативному реагированию?
– Абсолютно. Здесь я могу отметить большое значение Академии наук. Не вдаваясь в детали, скажу: в значительной степени благодаря жёсткой позиции Академии мы сейчас фактически безболезненно осуществляем перенос систем дистанционного зондирования Земли со спутников, отработавших свой срок, и спутников из недружественных стран на наши системы. Именно благодаря позиции Академии наук не возникло разрыва, когда старая система уже не действует, а новая ещё не запущена. Это касается лесных пожаров, в том числе в Якутии, где проблема охватывает миллионы гектаров и территории почти недоступны. Это можно отслеживать только из космоса, и в значительной степени это заслуга Академии наук. Процесс переноса всей системы продолжается, вероятно, ещё около года, поскольку он связан с центрами обработки данных, хранением информации и сбором со спутников. Это очень важная задача, в которой мы безусловно участвуем.
Третье направление – всё, что связано с биоразнообразием: особо охраняемые природные территории, заповедники, ботанические сады. Сейчас крайне важна проблема инвазий, когда появляются чужеродные виды, которые начинают доминировать и изменять экосистемы. Примеров множество. В своё время распространение чумы и крыс было связано с Великим шёлковым путём. Это лишь один пример; можно вспомнить также оспу. То же самое актуально и для сельского хозяйства. Вот три больших направления, которые я назвал. Естественно, задач очень много и самых разных. Мы их рассматриваем: примерно раз в месяц проходят заседания совета либо бюро совета по той или иной задаче, которая поступает к нам в том числе из различных министерств, прежде всего Министерства природных ресурсов и экологии.
— Уточню применительно к вашей области – радионуклидам: их поведение и мониторинг, учёт и обеспечение безопасности также находятся под контролем?
– Да, я действительно по специальности радиохимик, и моя кандидатская, и докторская работы были связаны фактически с геохимией: поведением радионуклидов, безопасностью захоронений, поведением на загрязнённых территориях, предсказанием этих процессов, геохимическим моделированием. Это практически важные задачи, поскольку для создания хранилища – а хранилище представляет собой завершающую стадию ядерного топливного цикла – необходимо полностью обеспечить безопасность, иногда на протяжении тысяч лет. Все эти расчёты представляют собой достаточно сложные геохимические коды, в которых собирается вся информация по химии, по физико-химическим формулам, по тому, как будут вести себя радионуклиды. Поэтому в значительной степени то, что мы сейчас делаем для нерадиоактивных отходов, а также для отходов первого и второго классов, в значительной степени опирается на опыт, уже накопленный в Росатоме, в научных учреждениях и академических институтах по моделированию поведения радионуклидов. Чернобыль – в этом году исполняется 40 лет со дня аварии на Чернобыльской атомной электростанции, очень печальная дата, но с другой стороны, это огромный накопленный опыт: по поведению в воздухе, по поведению частиц, по поведению в почвах и водных объектах. Этот опыт накоплен и систематизирован, включая воздействие на биообъекты и так далее. Поэтому, естественно, этот огромный опыт, который накапливался с момента реализации нашего атомного проекта – и по объектам, и по хранилищам, – сейчас востребован очень сильно не только в ядерной сфере, но и, как я уже сказал, на объектах накопленного вреда, потому что закономерности общие, они те же самые: те же самые фильтрационные, диффузионные, сорбционные процессы – это те же самые закономерности, по которым ведут себя и другие загрязнители, такие как ртуть или органика.
– Сегодня ведутся исследования, связанные с новыми подходами к использованию ядерных ресурсов. Если мы говорим о четвёртом поколении атомной энергетики, что это такое и какую роль могут сыграть исследования в области мультициклирования?
– Да, сейчас мы живём фактически при формировании атомных энергосистем четвёртого поколения. Это, во-первых, две компоненты: компонента на одной энергии нейтронов и на другой, которые фактически являются сырьём: отработавшее в одном реакторе даёт исходное сырьё для другого. Суть этой энергосистемы четвёртого поколения – это безопасность, и прежде всего естественная безопасность реакторов и конструкционные особенности реакторов, позволяющие избежать больших запроектных аварий. А второе – это безопасность, связанная с наработкой и длительным хранением тех отходов, которые могут быть использованы в качестве топлива и добавлены в топливо для быстрых нейтронов. Это прежде всего америций, это кюрий. А на захоронение направлять только относительно короткоживущее. Например, изотоп европий-152 – не нужно хранить тысячеелетиями, речь идёт о пятидесяти годах. Это совсем другая история. Далее я сравниваю, и студентам часто говорю: это фактически похоже на то, как решается задача безопасности по накоплению и сортировке отходов. Если мы отдельно собираем пластик, пищевые продукты, металлы и так далее, здесь то же самое, только высокотехнологичное. Это значит, что топливо используется многократно, это не один раз, и далее что можно? Там могут быть разные решения. Например, упрощение переработки. Чем меньше стадий, тем меньше вторичных отходов, тем дешевле будет процесс, тем конкурентоспособнее будет ядерная энергетика. Поэтому мы сейчас говорим о том, что горячее топливо, только что выгруженное из реакторов на быстрых нейтронах, требует, например, не традиционных методов химии, то есть растворения и так далее, а, например, пироэлектрохимии, которая выдерживает существенно большие дозовые нагрузки. Это то, что, может быть, можно будет реализовать в дистанционном режиме, то есть не возить по стране, а сделать локальную выдержку и локальную переработку и тут же опять использовать прямо на месте. Есть здесь есть очень интересные потенциальные решения, которые ещё требуют стадии накопления знаний, потом масштабирования, но то, что мы идём по правильному пути, в этом сомнений никаких нет. Это энергосистемы четвёртого поколения.
– Как в настоящее время наше государство обеспечено отечественными радиофармпрепаратами? Я имею в виду прежде всего актиний-225 и йод-131; для лечения детей активно используется лютеций-177. Какова ситуация в этой области?
– Уудивительная и в определённой степени печальная история: в восьмидесятых годах XX века наша страна фактически являлась мировым лидером в направлении, связанном с ядерной медициной и применением радионуклидов как в диагностике, так и в лечении многих заболеваний. Однако впоследствии, в течение нескольких десятилетий деградации, мы значительно отстали. Одной из причин отставания стал, естественно, рыночный механизм, поскольку данная сфера непосредственно связана с пациентами и их платёжеспособным или неплатёжеспособным спросом. В последние годы ситуация изменилась и продолжает меняться, что мы наблюдаем на практике. В частности, позитронно-эмиссионная томография (ПЭТ-диагностика) в настоящее время включена в высокотехнологичные квоты оказания высокотехнологичной медицинской помощи населению, что формирует платёжеспособный спрос. Это, в свою очередь, влечёт за собой создание клиник и центров, разработку новых препаратов и решение многих других задач. Речь идёт о долгосрочной перспективе.
Что касается диагностики, рынок близок к насыщению, и количество процедур с применением технеция-99m несколько сокращается. Это соответствует мировым тенденциям. В то же время растёт объём ПЭТ-исследований. Количество ПЭТ-центров в нашей стране увеличивается, и весьма значительно. Эта тенденция действительно наблюдается последние, вероятно, десять лет и носит выраженный экспоненциальный характер. Мы начали выпускать собственные препараты. Так, Курчатовский институт в Москве осуществляет поставки во многие клиники: проводятся сеансы облучения мишеней, поставляется фтор-18 и ряд других препаратов, которые развозятся по клиникам. Это примеры успеха. Примечательно, что данная практика распространяется по всей стране, а не только в столичных городах, и действительно становится рутинной. Она стала рутинной, повторюсь, в значительной степени потому, что появился спрос, и спрос оплачиваемый.
— Результат вашей деятельности – премия «Вызов». В 2025 году вы стали лауреатом самой престижной номинации этой премии – «Учёный года». Вы радиохимик, и это уже говорит о многом. Во-первых, это, я уверен, сыграет значительно более существенную роль в популяризации вашей науки как таковой. За что вы удостоились столь высокой, высочайшей именно научной награды?
– Было действительно очень приятно получить эту премию, поскольку это некая оценка коллег: не одного-двух человек, а коллегиальное решение жюри из самых разных областей. И здесь мне приятно, что, во-первых, моя сфера оценена как важная – как то, без чего государство не может строиться. А во-вторых, это моя личная заслуга уже как учёного: когда-то, в своё время, в 1992-1993 году, будучи студентом, я пришёл на свою кафедру радиохимии при совершенно другой ситуации, когда имела место радиофобия и это было непопулярное направление. я всё же сделал правильный выбор и занимаюсь очень интересными вещами, которые одновременно, помимо того что они интересны, ещё и очень важны, потому что это опять же энергетика, безопасность, медицина, экология. Ну и дальше всё вокруг этого. То есть, на самом деле, все те подходы, связанные с определением того, как ведут себя радионуклиды в разных природных и техногенных системах, в биологических системах, в системах, которые реализуются на предприятиях. Каким образом физико-химические формы определяют направление того или иного процесса, поведения, как этими процессами управлять и использовать их, соответственно, во благо, а не во вред, как говорил Владимир Иванович Вернадский. Вот фактически за такую совокупность работ в сумме у меня где-то больше трёхсот печатных работ – самых разных и в больших хороших изданиях, таких как Science, и в отечественных, естественно, журналах, и монографии есть. Вот это отражено фактически в период, наверное, с середины девяностых, когда я ещё был студентом и работал под руководством моих руководителей, и до нынешнего времени. Понятно, что сейчас, конечно, на науку, уже вот такую чистую науку, у меня уже, конечно, существенно меньше времени, об этом я немного жалею, но, с другой стороны, другие очень важные задачи стоят тоже передо мной и перед Академией наук.
– Какой совет вы могли бы дать начинающим учёным в вашей области, чтобы они имели бы очень такой же яркий взлёт в науке?
– Ну, наверное, несколько советов, может быть, они достаточно очевидные. Один в значительной степени повторяет совет, который я видел, – это запись советов, которые Жорес Алфёров давал студентам: очень важно хорошо учиться и важно именно в их возрасте, потому что потом действительно времени не будет. И тот багаж, и та эффективность, с которой можно учиться в двадцать лет, несоизмеримы с тем, как ты учишься, когда тебе уже пятьдесят лет. Это совершенно другая история. И с точки зрения просто наличия свободного времени. Важно учиться хорошо, потому что нужно формировать широкую, полноценную картину мира. Если ты специалист в очень узкой сфере, то через пять лет эта сфера может быть уже не такой современной и не самой развитой, а ты в неё всё вложил – и ты будешь на обочине. А если ты хорошо и широко знаешь математику, химию, физику, биологию, – ну, понятно, что нельзя быть специалистом во всех областях, но ты должен знать основы, чтобы тебе никто лапшу на уши не навешал, и ты должен знать, к кому прийти и с кем проект сделать. Кто в физике авторитет, с кем ты можешь построить ту или иную задачу, решить её в области получения медицинских радионуклидов, например. И дальше тогда это будет успех. Но без широких знаний ты этого сделать не сможешь.
Второе — что в науке, в химии точно, но думаю что и в других, надо быть упрямым, потому что наука – это не только какие-то светлые, интересные и яркие эксперименты. Это очень часто большое количество рутинных, а иногда и неудачных экспериментов, и красота наступает не от одного или там десяти сделанных экспериментов, а когда ты сделал их тысячу и ты в картину их складываешь. И из этой картины следует какой-то закон природы, или какой-то закон, или технология, или какое-то изделие. Очень важно, что поражение от победы ты сам не должен отличать, неудачный эксперимент зачастую не менее важен, не менее ценен, чем удачный. Значит, те, кто пойдут за тобой следом, пойдут не по этому пути, а по-другому. И ты сам вернёшься куда-то на развилку, пойдёшь по-другому. То есть вот нужно быть упрямым, и не должны руки опускаться, если где-то постигла неудача.
Третье – это обращать внимание на детали. Сейчас мы, например, с помощью методов искусственного интеллекта понимаем, что многие детали, на которые мы не обращали внимания, и скрытые корреляции – в них иногда и суть. Если что-то произошло в системе: цвет поменялся, да, температура где-то поменялась тогда ли – и ты это отбросил как незначимое. На самом деле это очень большая ошибка. За этим может стоять абсолютно другая закономерность, другая вещь. То есть эти мелкие детали, которые незначимыми, на самом деле значимые. На них всегда нужно обращать внимание. Какие-то события, которые тебе кажутся случайными, могут быть совершенно неслучайными. За ними может быть скрытая какая-то абсолютно глобальная вещь. Поэтому детали в эксперименте и вообще в науке очень-очень важны.
Об авторе
