Рис.: ChatGPT
Перед космической отраслью России амбициозная задача – кратно нарастить орбитальную группировку, повысить оперативность обработки информации, её детальность. Всё это требует перехода к серийному выпуску ракет-носителей и космических аппаратов. Участники дискуссии «Космический конвейер: серийное производство ракет и спутников как новый индустриальный вызов» в рамках ИННОПРОМ обсудили ключевые вопросы перехода к серийному производству для космической промышленности.
Участие в разговоре приняли генеральный директор компании «Спутниковые инновационные космические системы» Сергей Алексеев, генеральный директор «Эль Пять» Дмитрий Монахов, генеральный директор «Орбита Капитал Партнерз» Евгений Кузнецов, заместитель руководителя Департамента инвестиционной и промышленной политики города Москвы Владимир Петраков, генеральный директор Гильдии «Рубежи науки» Илья Чех, депутат Государственной Думы РФ, председатель Экспертного совета по законодательному регулированию космической деятельности Денис Кравченко, и главный экономист ВЭБ.РФ Андрей Клепач.
Амбициозная задача
– Наша нынешняя сессия посвящена одной из наиболее насущных задач российской космической отрасли – переходу к серийному производству ракет и спутников, – заявил модератор, депутат Госдумы Денис Кравченко. – Космическая отрасль является одной из самых сложных и капиталоёмких сфер экономики, требующей консолидации усилий государства, бизнеса и финансовых институтов. В России продолжается формирование экосистемы частной космонавтики: возникают новые компании, развиваются компетенции в сфере спутникостроения и пусковых сервисов. В этих условиях ключевыми становятся вопросы инвестиционной привлекательности отрасли, поиска эффективных моделей взаимодействия с государством, а также определения ниш, в которых российские технологические компании могут быть конкурентоспособны.
Наш следующий важный шаг – повсеместное масштабирование уже наработанных решений и вывод наиболее эффективных из них в серию. Перед российской космической отраслью стоит весьма амбициозная задача: кратно нарастить орбитальную группировку, перейдя к производству более пятисот спутников и более пятидесяти ракет-носителей ежегодно. Решение этой задачи, на мой взгляд, кардинально меняет требования ко всей кооперационной цепочке – от поставщиков комплектующих и производителей электронной компонентной базы до разработчиков новых материалов и систем автоматизации.
Для эффективного масштабирования выпуска необходимо параллельное преодоление ключевых отраслевых барьеров. Импортозамещение критической элементной базы и технологического оборудования, с одной стороны, и обновление производственных фондов, привлечение частных инвестиций, подготовка инженерных кадров для работы в условиях высокотехнологичного серийного производства – с другой. В последние годы нам всё же удалось достичь определённых успехов в расширении участия частных компаний в развитии космической деятельности нашей страны.
Координация частных предприятий для содействия развитию их продуктов и услуг также очевидно необходима. Мы наблюдаем появление серьёзных, амбициозных игроков. Это касается и низкоорбитальной группировки – нашего отечественного ответа системе OneWeb, и интересных решений, одни из которых уже известны, а другие, например комплексный подход компании «Новый Старт», обещают выход на рынок пусковых услуг в ближайшие месяцы. Сегодня технологии создания малых и средних спутников стали достаточно доступными. Если раньше мы все прекрасно знали, что это требовало серьёзных усилий и соответствующей элементной компонентной базы класса Space, то теперь многие из этих требований уходят в прошлое. Мы видим приличное количество участников рынка. Возьмём, к примеру, компанию «Геоскан», которая также вышла в космос, или петербургских лидеров по беспилотным системам. В целом можно сказать, что частная инициатива в нашей стране поднимает голову.
Не могу не отметить, что мы, законодатели, активно создаём более комфортное законодательное поле, актуализируем наше законодательство. В частности, принят и уже вступил в силу ряд законов, которые буквально со дня на день должны запустить механизмы государственно-частного партнёрства в области космонавтики. Это крайне важно. Поэтому предлагаю в рамках нашей сегодняшней дискуссии осветить основные барьеры и вызовы, стоящие перед частными производителями космических аппаратов, и совместно подумать над возможными путями решения – или поэтапными решениями, – которые помогут всем компаниям наиболее быстро и оптимально пройти путь от пилотирования решений к массовому применению на рынке космических сервисов.
Казалось авантюрой, оказалось фактурой
– Тема серийности вызывает у меня глубокий интерес, поскольку около пятнадцати лет назад мы вели ожесточённые споры с руководителями тогдашней космической отрасли относительно необходимости массового серийного производства ракет и спутников, — сказал Евгений Кузнецов. — В те годы эта идея казалась абсолютной авантюрой, было чрезвычайно трудно доказать обоснованность тех ожиданий, которые мы возлагали на неё. Однако сегодня это уже свершившийся факт, и крайне важно подойти к данной теме не столько с технологической точки зрения, – сколько с осознания главного: зачем это нужно. В иерархии управленческих вопросов первым стоит «что», затем «как», потом снова «что», а самый высокий уровень – «зачем». Так зачем же необходимо массовое серийное производство спутников и ракет, помимо стремления соответствовать показателям, которые сейчас задаёт SpaceX или планирует Китай?
Дело в том, что космос стремительно превращается в высоконагруженную инфраструктуру земной индустрии. Существуют оценки, согласно которым уже около двадцати % британской экономики и примерно столько же американской не могут функционировать без космических сервисов. В российской экономике подобных подсчётов, к сожалению, не проводилось, но подозреваю, что доля также высока. Если космические группировки исчезнут, до двадцати % валового внутреннего продукта может существенно просесть – не полностью, но ощутимо, поскольку финансовые сервисы, транспорт, логистика целиком зависят от космоса. Происходит всё более стремительный перенос земных функций в космическую сферу. На пороге – передача на орбиту функций связи; навигация уже там, как и многие задачи обеспечения безопасности. В некотором смысле ожидается даже передача энергетики: план Илона Маска по размещению млн дата-центров – это способ разгрузить земную энергетику от резкого роста спроса на энергию, формируемого такими центрами. Подобный взгляд подразумевает, что мы должны смотреть на космос не как на пространство науки или военно-технического соревнования, а как на индустриальную платформу – и относиться к ней соответственно. У любой индустриальной платформы есть свои характеристики.
Вот, к примеру, знаменитая история о 10 тыс – или даже 45 тыс., как Илон Маск планировал в какой-то момент – спутников Starlink. Она родилась из довольно анекдотичного обсуждения. Когда его спросили: «Зачем делать так много низколетящих спутников? Они будут сходить с орбиты. Значительно проще и дешевле повесить их на более высоких орбитах, и хватило бы трёхсот-пятисот аппаратов». Он ответил казалось бы забавно: «Будет очень высокий пинг, и геймерам станет неудобно играть». Все тогда решили, что он шутит. Однако сейчас, глядя на сводки с полей сражений, мы понимаем, о каких геймерах идёт речь. Когда речь заходит о столкновении дронов, каждая микросекунда играет огромное значение. Действительно, предельно низкая орбита с крайне низким пингом формирует среду, чрезвычайно комфортную для роботов. Поэтому, говоря о том, зачем нам нужна массовая космонавтика, мы должны чётко классифицировать набор задач, которые для этого требуются.
Космическая связь, космическая навигация с высоким пингом, очень высокое и частое разрешение для дистанционного зондирования. Я помню, как в 2017 году меня пригласили на экспертный совета коллегии Военно-промышленной комиссии по теме космоса. Тогда я заявил, что нам необходимы спутниковые группировки, способные предоставлять снимки с разрешением в полметра и частотой раз в час. Это было воспринято как абсолютно безумная фантастика; мне сказали, что такое невозможно в принципе. Однако недавно я видел данные: компания Maxar разделилась на две, и одна из них уже даёт 40 см снимки каждые полтора часа. Мы тоже приближаемся к этим характеристикам, и разумеется, речь идёт о высоконагруженных системах. Поэтому первая задача – сформулировать, зачем нам это нужно. Сформулировать набор экономических и государственных задач, поставить их, и тогда инженерия уже будет способна их решить.
Это подводит меня ко второму важному тезису. Мне кажется крайне обидным часто слышать повторение одной фразы, которая бесит: что российские инженеры и рабочие могут прекрасно работать над индивидуальными проектами, но совершенно неспособны к серийному производству. Это абсолютная неправда. Известно по ряду индустрий, что некоторые действительно не могут наладить выпуск серии, но все забывают: когда система хорошо организована на качественном оборудовании с эффективными технологическими процессами, серийность достигает умопомрачительных масштабов. Достаточно вспомнить производство оборонной техники и даже ракет в Советском Союзе, который лидировал по объёму выводимых космических аппаратов в 1960–1980-е годы. Серийность там была отличной. Вопрос не в нехватке технологий, методов производства или знаний. Вопрос в отсутствии правильных моделей управления этой системой и в том, что под них не собрана соответствующая материальная база.
И тут последний пункт, который кажется мне довольно важным. Российская космонавтика попала в весьма интересную фазу. В 1990-е и 2000-е годы, когда весь мир реформировал систему промышленного производства, это происходило как следствие японского экономического чуда. Японцы показали, что головное предприятие с огромным количеством частных поставщиков работает эффективнее, чем монозавод. Это стало одной из причин победы японского автопрома над американским. После этого большинство западных компаний также перешло на принцип большого разделения цепочки поставок (supply chain), когда не более 50 % условной продукции производится головным заводом, а остальное – цепочкой поставщиков.
У этого подхода были свои плюсы и минусы. В космонавтике, в частности, это привело к тому, что «Сатурн-5» не смогли воспроизвести, когда возникла такая потребность, а программа «Шаттл» стала самой дорогой космической программой в истории – во многом именно из-за этого принципа. Когда реформировалась российская индустрия, в том числе космическая, этот принцип был принят некритически. Произошло сильное разделение комплексов, выделение так называемых непрофильных активов, дробление на большое количество поставщиков. Однако эта модель потеряла эффективность ещё в 1980-е годы. Сейчас все космические лидеры идут ровно противоположным путём. SpaceX – один из самых вертикально интегрированных компаний: они производят до 90 % всей своей продукции. Tesla – одна из самых высокоинтегрированных; там, по-моему, лишь тормозные диски и часть электроники закупаются – всё остальное производят на собственных гигафабриках. Китайцы создают модель вертикальной интеграции по принципу кластеров: регионально организуются кластеры, где все компании тесно сочленены и не завязаны на рыночные конъюнктурные процессы. Это не плановая экономика, но чрезвычайно тесная вертикальная интеграция. Этот долгий процесс займёт ещё не одно десятилетие, но всё идёт к очень высокой вертикальной интеграции.
Пример SpaceX особенно показателен, поскольку там вертикальная интеграция достигла, вероятно, высшей формы. Компания одновременно производит и спутники, и ракеты, решив главную проблему многоразовости. Для устойчивой многоразовости необходима серийная массовая ракета. Для серийной массовой ракеты требуется массово производимая нагрузка. Если кто-то не производит нагрузку самостоятельно, то нет смысла создавать многосерийные ракеты. SpaceX сам производит нагрузку для себя и сам – ракеты. Этот встречный курс позволяет разгонять масштаб; масштаб даёт рост; рост даёт кривую обучения; кривая обучения – снижение себестоимости. В результате компания добилась того, чего добилась. Поэтому выход на идею космического конвейера – это во многом вопрос реструктурирования управленческих комплексов и систем. Это не вопрос технологий или узко понимаемых элементов. Это вопрос организации процесса, в котором можно запустить масштаб, запустить кривую обучения и создать такие крупные структуры, которые потребляют огромное количество спутников и ракет, становясь устойчивым заказчиком.
– Сегодня в новостях прозвучала цитата главы NASA относительно лунной гонки, — прокомментировал Денис Кравченко. — Возможно, это не попадает в русло нашей дискуссии, но тема космоса остаётся общей. Он отметил, что главными конкурентами США являются китайцы, высоко оценив динамику их развития. Я достаточно часто бываю в Китае, в том числе общаюсь с руководством китайского космического ведомства. Американцы утверждают, что борьба идёт буквально на месяцы: у китайцев запланирован полёт на Луну с высадкой в 2029 году, у американцев – конец 2028-го. Они крайне обеспокоены, и, признаться, это напоминает мне нечто знакомое.
– Какое место в этой гонке занимает Россия? Каков наш потенциал? Насколько мне известно, мы постепенно возвращаемся к лунной космической программе, как бы разворачиваясь в её сторону. Но каковы наши реальные заделы, возможности и, самое главное, необходимость?
– Евгений Кузнецов: Этот вопрос для меня крайне болезненный. На встречах с генеральными директорами «Роскосмоса» я первым делом поднимал тему нашего активного возвращения в лунную программу. Для меня это принципиально, дело не в политических или военно-технических амбициях – это сугубо индустриальный вопрос. Тот, кто первым закрепится на Луне, начнёт добывать лунные материалы и доставлять их на земную орбиту, получит ключ к масштабированию огромных космических группировок. Нынешняя гонка за Луну – это как гонка за Персидский залив или Ямальские месторождения нефти сто лет назад. Это борьба за ресурсы будущего. Я полагаю, что у России сохраняется высокая вероятность активного участия в этой программе. Однако, боюсь, самостоятельно, в одиночку, построить лунную базу в те же сроки, что американцы или китайцы, мы не успеем. Технически мы это сделать можем, но, безусловно, значительно позже.
Следовательно, необходимо уже сейчас интегрироваться и принимать активное участие в совместных программах. Это крайне сложно по многим причинам. Китайцы весьма специфичны в вопросах договороспособности, поэтому я не питаю иллюзий, что это будет лёгкая прогулка. Тем не менее, российское присутствие на лунной базе я оцениваю как весьма вероятное. Я надеюсь, что мы сможем участвовать в создании значимых модулей и элементов, постепенно наращивая своё присутствие на Луне. Повторюсь: технологии и возможности у нас есть. Отсутствовал лишь верхнеуровневый ответ на вопрос «зачем?». Мы долго не понимали, зачем это нужно. Думаю, вскоре это станет очевидным, потому что строить крупные космические группировки – как гражданские, так и военные – без лунного топлива и лунных минералов физически невозможно. Доставка их с Земли слишком дорога.
Многосерийный успех
– Денис Кравченко: Год назад я общался с главным инженером или генеральным конструктором соответствующего китайского комитета. Он выражал озабоченность, демонстрируя удивительную осведомлённость о том, что заложено, а что не заложено в нашем бюджете. Я веду эти статьи, они носят закрытый характер. Я, конечно, был изумлён: китайцы действительно заинтересованы в сотрудничестве, однако говорят буквально следующее: «Пошевелитесь, иначе через два-три года мы справимся сами». Учитывая капиталоёмкость космонавтики, международная кооперация становится одним из приоритетнейших направлений. Знаю – публично это или не публично, честно говоря, в космосе сейчас как по минному полю, – что мы заключили хорошие контракты с нашими партнёрами. Я также являюсь сторонником как развития частной космонавтики, так и освоения дальнего космоса. Луна – это промежуточная, необходимая, обязательная точка для дальнейших межпланетных перелётов. Этому учили Циолковский и Фёдоров. Мы должны следовать этому пути, потому что, насколько мне известно, в главном они не ошиблись.
– По вашему опыту, что сегодня сложнее – создать спутник или научиться выдавать серию?
– Если коротко – конечно, выдавать серию, — говорит Илья Чех. — Уровень управленческих знаний, навыков, решений, ответов на вопросы «зачем», «почему» и «как» – здесь безусловно превалирует над технической возможностью создать спутник. Сегодня в России уже множество компаний, в том числе участников нашей встречи, которые способны производить передовые спутники, не уступающие тем, что делают Маск, NASA или китайцы. Вопрос лишь в том, как масштабировать эти процессы. Лично я увлёкся космосом с детства. Моей задачей всегда было движение в космос, фундаментальные исследования, создание условий для дальнего космоса и, главное, превращение научного космоса в серийный. Серийное производство в космосе я рассматриваю широко: не только спутники и группировки, не только ракеты, но и научное оборудование, и научные достижения.
Человечество сегодня находится на рубеже своих знаний о космосе – об астрофизике, космологии, о том, как всё это работает. Чтобы двигаться дальше, нам необходимо расширять эти знания. Для строительства баз на поясе астероидов или на орбите Юпитера потребуется более глубокое понимание теоретической физики, астрофизики, планетологии. И это возможно лишь при условии серийного подхода к фундаментальной науке: без новых знаний не будет новых технологий, а без них – возможностей для освоения дальнего космоса.
Сегодня мы говорили, в том числе о Луне, о том, где Россия может быть участником. Один из проектов, поддерживаемых моим фондом «Рубежи науки», который работает как венчурный фонд и научно-технологический холдинг, объединяет промышленные предприятия, научные группы и технологические стартапы. Наша общая задача – создать инфраструктуру и условия, чтобы не только Россия, но и всё человечество постепенно двигалось в дальний космос, осваивая ресурсы и добывая новые знания.
В нашей группе развивается проект серийных модульных ядерных реакторов в форм-факторе морского контейнера. Задача – произвести революцию, подобную той, что Маск совершил в ракетах: он начал штамповать ракеты – одна в сутки или в неделю. Наш проект стремится к тому же с ядерными реакторами. Речь об относительно компактном источнике энергии мощностью до 170 МВт электрической мощности – этого достаточно для небольшого города, в том числе лунного. Небольшая команда физиков и инженеров – около пяти человек – при скромном финансировании смогла спроектировать такой агрегат.
Возвращаясь к вопросу: спроектировать штучно смогли, всё работает. Но как поставить это на серию? Как производить по одному такому реактору в день, чтобы отправлять их на Луну, на орбиту, для освоения Арктики, дальних месторождений? Это технология, которую можно предлагать в кооперацию и китайцам, и американцам для освоения дальнего космоса. Я уверен: мы будем первыми, кто создаст такие реакторы. Уже есть заинтересованные инвесторы и партнёры, готовые вкладываться в это направление.
Исторически атомная отрасль в России остаётся одной из сильнейших. Атомная энергетика в космосе – этап, необходимый для выхода в дальний космос. На химических ракетах лететь к Марсу бесполезно, а дальше – тем более. Для таких задач потребуются ядерные, а в будущем – термоядерные двигатели. В этом мы как страна сильны: у нас есть весь научный и технологический потенциал. Верная задача – научиться ставить такие технологии на серийное производство и распространять их не только в России, но и по всему миру.
Мы должны думать о серийном производстве не только индустриальном, но и научном. Человечество, повторюсь, подошло к тупику научно-технологического развития. Следующие большие достижения будут связаны с изучением глубокой теоретической физики, астрофизики, гравитации, квантовой механики. Всё это невозможно без больших серьёзных научных лабораторий – уже не на Земле, а в космосе. Мы должны способствовать, инвестировать, помогать, перенимать лучший зарубежный опыт, в том числе китайский: как запускать подобные механизмы с точки зрения государства, поддержки, а также нас как инноваторов, промышленников, визионеров.
Космопорт Москва
– Мы действительно гордо говорим, что стоим на плечах атлантов, мощных мыслителей, — прокомментировал Денис Кравченко. — В прошлом году атомная отрасль отметила восьмидесятилетие. В этом году ракетно-космическая отрасль отмечает такой же юбилей: 13 мая – КБ машиностроения, 26 августа – РКК «Энергия» (КБ-1). Атомная энергетика сегодня – одно из немногих явных конкурентных преимуществ, которые у нас остались. В других областях члены космического клуба подравнялись. В мировом космическом клубе уже более 40 держав, если не ошибаюсь. Мы пока держимся в тройке, хотя индусы серьёзно подтянулись. Помню, как после поездки Юрий Борисов с восторгом рассказывал про завод, который он чуть не купил для государства: там была возможность конвейерной сборки около трёхсот аппаратов в год, причём за две недели перенастраивали производство с одного вида аппаратов на другой. Решение не состоялось – не буду давать оценок. Сегодня хотелось бы послушать главу Роскосмоса об этом, но он полетел в центр Сибири с одним из руководителей страны.
В Московской агломерации в ракетно-космической отрасли трудятся около ста тыс. человек, большая часть – в Москве. Правительство Москвы предпринимает серьёзные усилия, реагируя на вызовы. Москва – самый комфортный и безопасный город в мире. Мы видим решения столицы, такие как «Руднево», в области гражданских беспилотников. Помню, в течение четырёх лет мы совместными усилиями восстанавливали павильон «Космос, авиация, космонавтика». Нам удалось наполнить его экспонатами, поистине уникальными: более 70 % из них ранее были недоступны широкой публике и оставались достоянием лишь профессионального сообщества. Здесь я хочу выразить особую признательность Сергею Собянину за его неутомимый энтузиазм. Сегодня этот павильон ежегодно посещает свыше 1 млн человек. В текущем году исполнится десять лет с момента его восстановления. Я убеждён, что павильон играет значительную роль в популяризации нашей любимой отрасли. Однако мы понимаем: серийное производство невозможно без стабильных поставок и устойчивой кооперации, а значит, наш разговор неизбежно выходит на национальные рамки.
– Какие решения вы считаете приоритетными для перехода предприятий от штучного к серийному производству космических аппаратов? Как сегодня выстраивается кооперация между столицей, государственной корпорацией и частными компаниями, чтобы эта модель работала?
– Ракетно-космическая отрасль действительно признана Сергеем Собяниным в качестве приоритетной для развития промышленности Москвы, — подтверждает Владимир Петраков. – Это обусловлено не только тем, что спутниковая связь, прогноз погоды, логистика и множество других городских сервисов прочно вошли в повседневную жизнь каждого горожанина. Прежде всего, это связано с эффектом мультипликатора, который мы наблюдаем при создании продуктов данной отрасли. Машиностроение, химия, радиоэлектроника, производство аккумуляторов – все эти сектора задействованы в создании продукции, так или иначе связанной с космосом.
В Москве мы сформировали глобальную экосистему, состоящую из нескольких ключевых компонентов. Первый и основополагающий – промышленная инфраструктура. На сегодняшний день в городе построено более 13 млн кв.м промышленной инфраструктуры. К 2030 году мы планируем удвоить этот показатель, доведя его до порядка 25 млн кв.м. При этом основой данной инфраструктуры являются площадки ОЭЗ «Технополис Москва», где к 2030 году будет создано более 3 млн кв.м площадей. Речь идет о сверхвысокотехнологичных производствах.
Вторая составляющая – кадровая наука. Москва располагает выдающейся научной базой: МГТУ имени Баумана, МЭИ, МФТИ – все эти университеты активно участвуют в создании различных изделий и освоении космоса. В промышленности столицы занято 755 тыс. человек, из которых более 100 тыс. непосредственно задействованы в ракетно-космической отрасли. Если рассматривать агломерацию в целом, этот показатель превышает 100 тыс. человек. Всего в Москве локализовано 4 600 промышленных предприятий. Примечательно, что 20% дочерних предприятий Роскосмоса находятся именно в Москве. Таким образом, эта отрасль является фундаментом для развития других высокотехнологичных направлений, и мы намерены системно и постоянно ее развивать.
Что такое спутник? Это и гетеродины, и солнечные датчики, и комплексы управления, и аккумуляторы. Именно поэтому мы столь пристально изучаем кооперационные связи. Указанные компании – 70% из них локализованы в Москве и работают на территории города. Это основные поставщики всего того, что нужно для спутников. В конце 2025 года Сергей Собянин и генеральный директор Роскосмоса Дмитрий Баканов подписали стратегический меморандум о взаимном сотрудничестве в сфере промышленного развития. Я считаю это новой вехой в развитии как Роскосмоса, так и его взаимоотношений с Москвой. Была проделана масштабная работа: проанализированы долгосрочные планы развития всех московских предприятий, определены приоритетные проекты, запущены сервисы и программы, связанные с кадровым обеспечением, а также проработаны меры поддержки, необходимые для обновления производственных фондов. Эта глобальная работа продолжится в ближайшие два-три года, и о ее результатах мы будем регулярно информировать.
Также в конце 2025 года открылся Национальный космический центр. Это сердце отрасли – 47 этажей, высота 288 метров, 22 организации ракетно-космической отрасли и 12 000 рабочих мест. Центр стал концентрированным ресурсом для дальнейшего развития. Вокруг него активно формируется и развивается целый космический кластер. Сохраняется развитие территории Хруничева, а прилегающая территория переходит на совершенно новый этап: здесь появятся высокотехнологичные производства, а также множество частных компаний, в том числе те, что были упомянуты сегодня. Уверен, что создание такого кластера станет драйвером развития отрасли на ближайшие годы, определит ее облик и вектор дальнейшего освоения космоса.
Только сами или только вместе?
– Современные высокотехнологичные продукты практически всегда представляют собой результат кооперации сотен производств из различных стран. Наша страна остаётся единственной в мире, способной полностью создать собственный самолёт. Однако где проходит разумный баланс между запуском уникальных производств и опорой на международную кооперацию? И насколько реалистично уже сегодня выстраивать такие цепочки в интересах серийного космоса?
– В выступлениях коллег множество верных тезисов, мыслей и направлений, — соглашается Сергей Алексеев. — В современных реалиях коммерческого космоса уже не стоит задача просто создать что-либо. Существует лишь задача сделать это эффективно, конкурентоспособно и так далее. Именно здесь кроется ответ на вопрос «зачем». Вообще говоря, сегодня не стоит даже ввязываться в какой-либо серийный крупный космос или современные технологии без чёткого понимания своей ниши и конкурентности продукта, к которому уже проложена дорожная карта. Несколько грустно, что всё ещё всплывает вопрос: «Зачем?» Я принимаю активное участие в иностранных саммитах и конференциях, где уже который год исключительно речь идёт о том, как именно включаться в эту гонку, как делить пирог и так далее. Говоря о сфере связи, сегодня уже затрагивали тему беспилотников, роботов и прочего.
Современная космическая инфраструктура предназначена не столько для людей, сколько для интернета вещей, цифровых двойников и инфраструктуры. Международные регуляторы уже определили, что в ближайшие пять лет на каждого человека будет приходиться порядка восьми–десяти устройств, требующих постоянного подключения. Речь идёт приблизительно о 80 млрдх абонентов, из которых живые люди составляют не более десяти %, что требует именно инфраструктуры перманентной связи. Это и есть ответ на вопрос, зачем сейчас все ринулись в массовый космос. Хочется дать конкретный ответ, откуда берутся заявки Америки, Европы, Китая, декларирующие порядка сорока тыс. аппаратов. Это не политика и не маркетинг; эти цифры не выбираются нами. Они были предопределены заранее – буквально геометрией Земли. Современная инфраструктура в космосе фокусируется на низких орбитах, и простым геометрическим расчётом получается, что цифра порядка сорока тыс. аппаратов – это именно геометрическое закрытие планеты эффективной инфраструктурой аппаратами низкоорбитального базирования.
Теперь, когда ключевые ответы «зачем» и «почему» уже даны, остаётся вопрос о том, как сделать это эффективно, серийно и так далее. Существует большой ряд национальных и федеральных программ, указов и директив о суверенитете, о концентрации технологий. Важно понимать: невозможно охватить всё. Приведу пример с кремниевыми чипами. Их добывают на рудниках тракторы, в которых стоят эти самые чипы, для которых они и добывают кремниевый песок – цепочка замыкается. Полный цикл – от лопат до литографии – отсутствует у кого бы то ни было и не появится по географическим, экономическим, климатическим, технологическим и многим другим причинам. Никто не может охватить полную цепочку какого-либо современного сложного изделия. Говоря конкретно об отрасли спутников связи (сегодня у нас форум в партнёрстве с Индонезией), речь скорее идёт о расширении взаимодействия в рамках БРИКС, ШОС, АСЕАН, чтобы фокусировать и усиливать роль каждого региона и индустрии для создания комплексных цепочек поставок компонентов, модулей и блоков.
Кроме того, когда мы говорим, что спутникам нужны ракеты, требуется ещё и эффективность выведения, которая завязана на экватор. Чем ближе к экватору пусковые услуги и финальная сборка, тем радикально повышается коммерческая эффективность серийных изделий. Мы уже несколько лет детально прорабатываем взаимодействие с Индонезией и Малайзией именно на предмет того, что они сегодня строят космодромы для запуска многоспутниковых систем, дата-центров, связи и навигации. Забегая вперёд: в Малайзии сдают объекты буквально в следующем году. Они выстраивают обтекаемый облик, понимая, что это точно понадобится, и уже запустили ряд проектов по сооружению стартов. Мы очень ждём, когда они закончат в ближайшие годы, и я думаю, они будут конкретно модернизироваться под новые задачи.
— Когда я работал в системе ракетно-космической отрасли, в том числе занимаясь международными проектами, мы предлагали этим партнёрам решения, такие как плавучий космодром Sea Launch – уникально расположенный и комфортный вариант, а также легковозводимые конструкции, — напомнил Денис Кравченко. — У нас был прекрасный опыт взаимодействия с Южной Кореей, когда мы быстро создали лёгкий космодром без девяти этажей под землю и реализовали проект ракеты, который later лёг в основу «Ангары». Фактически мы там обкатали «Ангару». Это был классный проект, показавший эффективность. Предыдущая команда «Роскосмоса» активно продвигала возможность создания легковозводимых космодромов, например, с Африкой, что, на мой взгляд, перспективно. Честно говоря, слышу это от вас впервые. Интересно это изучить, поскольку это очередная ниша, которую мы, судя по всему, упустили. В прошлом году мне посчастливилось быть на первом частном китайском космодроме на Хайнане, где две из четырёх пусковых мощностей принадлежат частникам. Я смотрел пуск оттуда – очень интересно, и китайцы разрешили мне ознакомиться подробнее. Впечатляет. Они активно коммерциализируют эту тему сегодня, и китайское правительство их поддерживает. Почему я оговорился в начале дискуссии по поводу «много или немного»? В Китае за 10 лет количество производителей с 10 превысило 500. В прошлом году, это было, по-моему, 550 частных компаний. У них это законодательно поддержано, хотя они скромничают.
— Когда мы говорим о многоразовости, мы говорим о большом количестве ракет, но многоразовость – это ещё и большое количество космодромов, — добавляет Евгений Кузнецов. — В истории запуска Starship была знаменитая история: когда ему наконец разрешили пуск, он запускал с неготового космодрома, и бетон летал на километры. Всё дело в том, что он не успел довести до ума систему жидкостного охлаждения. У него очень компактный космодром – сложное инженерное сооружение, но быстровозводимое и масштабируемое. Если мне не изменяет память, именно он приходил в Индонезию с контрактом на строительство первого космодрома. Вполне возможно, он занёс им эту идею, а затем другие подрядчики начали её реализовывать.
Домашняя работа
— Технологически серийное производство космических аппаратов уже достижимо, однако кооперация остаётся необходимым условием. Сформировались ли экономические и ресурсные предпосылки для этого перехода?
– У нас остаётся значительный объём домашней работы, даже до внедрения серийного производства, — считает Дмитрий Монахов. — Направление действий очевидно, и поэтому пространство для частных компаний в России сейчас чрезвычайно широко, и это, слава Богу, позволяет нам многое завершить. К примеру, по ряду потребителей дистанционного зондирования Земли (ДЗЗ) они получают съёмку с задержкой в трое суток или две недели. Частная компания, предложив аналогичные данные менее чем за сутки, мгновенно превосходит возможности существующих в России игроков. Ситуация, таким образом, благоприятна. Обратимся к движущим силам. Исторически более половины космической индустрии финансировалось за счёт телевещания, потребительских услуг массового рынка и навигации. 155 млрд руб. составляют технологии ГЛОНАСС и различное потребительское оборудование, связанное с предоставлением услуг позиционирования. Ещё 108 млрд руб. приходится на телевещание, передачу развлекательного и пользовательского контента, вещательные сети и прочее. Если посмотреть на долю пусков и спутников, она составляет менее пяти % от всей этой колоссальной индустрии. Почему же космос сегодня развивается столь стремительно? В России мы наблюдаем картину, где единицы аппаратов объединены в целевые группировки, решающие определённые задачи. Обращаясь, например, к Северному морскому пути, я вижу, что мы оперируем отдельными пазлами: у кого-то пять, десять или пятнадцать аппаратов, причём последние – это кубсаты, а не крупные спутники. Естественно, существует ГУП «Космическая связь», входящее, по-моему, в пятёрку крупнейших мировых операторов геостационарной связи и управляющее порядка двадцатью геостационарными спутниками. Это настоящий мастодонт.
Первый пункт – телевещание и связь. Почему космос оживает именно сейчас? Мы скоро придём к следующей картине: для России требуется 670 аппаратов, чтобы хотя бы частично закрыть задачи связи, обеспечив в южной полосе, например у Чёрного моря, нахождение как минимум трёх аппаратов в зоне радиовидимости потребителя. Именно это я хочу увидеть максимум через десять лет (был бы рад раньше, но нужно быть осторожным – за слова приходится отвечать; спросят: «А где результат?») В 2018 году была запланирована программа «Сфера», которая за 8 лет не реализовалась. В 2020 году мы просчитывали низкоорбитальные системы связи НСС. Тогда собрали всю отрасль, все внесли предложения: кто-то обещал запустить 2 тыс. аппаратов, кто-то – иное. Каждый головник. Несмотря на это, мы пока не наблюдаем даже сотен аппаратов. Я сам инженер, всю жизнь занимался бортовой аппаратурой и немного двигателями от ракетоносителей. Инженеров много, и они ходят по российским компаниям, пытаясь понять, где реально можно успеть что-то сделать. «Бюро 1440» стало хорошим подспорьем, позволив не ждать, когда какая-либо программа реализуется, а сделать свою. В следующем году мы хотим добавить три спутника к одному, уже имеющемуся в оперативном управлении, двигаясь таким путём, не дожидаясь остальных.
Помимо навигации и телевещания сегодня складываются ещё две, а возможно, и три сферы, где годовой оборот будет составлять сто млрд руб. и более. Первая сфера – обеспечение огромного «дома-зоопарка» в воздухе. Автомобили тыс.ми и млнми движутся по дорогам, но аналогичные машины с пропеллерами не могут летать по воздуху. Дай Бог, если два-три самолёта разминутся; дальше неизбежно столкновение. Эта сфера стремительно развивается, имея мощную промышленную опору: производится множество беспилотников, которым скоро не хватит жизненного пространства – их надо выпускать в небо. Это неминуемо произойдёт и даст импульс в сто млрд долларов по миру. Думаю, в России хотя бы сто млрд руб. тоже будет неплохо.
Второй момент – низкий поклон Сергею Алексееву за проработанную им концепцию прямой спутниковой сотовой связи с обычными смартфонами и не только, как мы недавно выяснили, даже при 5 долларах в месяц на одного абонента, охвате 100 млн или даже 1 млрд устройств, даёт колоссальные цифры, сопоставимые с телевещанием и навигацией. Вот две крупные компоненты.
Есть третья сфера, о которой я пока рассуждаю осторожно. В следующем году мы запустим, на мой взгляд, неплохой бортовой вычислитель – один из лучших среди летающих в российской группировке и в Евразии в целом. Спутниковые дата-центры – это пока завтрашний день. Конечно, все нас запускают, поддерживают повестку, рассказывая о том, как это экономит электричество на Земле, но пока не сложилось. Думаю, через практику мы придём к пониманию, как такие центры будут выглядеть. Нужно запускать, разворачивать что-то, и тогда технологии пробьют себе дорогу. Нельзя списывать со счетов и ДЗЗ. Мировой рынок ДЗЗ составляет около шести-семи млрд долларов – это, по сути, крохи. Сегодня коллеги упоминали, что данные можно поставить за час, а ICI – чуть ли не за пятнадцать минут. Всё вместе – лишь такие цифры. В космической отрасли, как и во Вселенной с её галактиками и планетными системами, существует множество градаций: одни направления имеют сотни миллиардов долларов, другие – скромные сто миллионов. Это легко запутывает, и поэтому вести частный космический бизнес сложно, особенно в России. Можно случайно промахнуться и вместо рынка в 100 млрд долларов оказаться на рынке в 100 млн с плачевными результатами.
Бесшовное небо позволит развернуть множество сопутствующих вещей. Три месяца назад, в День космонавтики, на мероприятиях я рассказывал примерно то же самое. Роман Жиц из Фонда «Восход» заметил: «Ракет нету, заканчивайте со своими тысячами спутников». Владислав из «Спутникса» также сказал, что 500 или 10 тыс. аппаратов – это перебор. Но вот я прихожу со своей дорожной картой – три аппарата в следующем году – к инвестору и промышленнику. А он говорит: «У меня на следующий год деньги на тридцать аппаратов. Что ты со своими тремя пришёл?» Отрасль контрастов, где нужно хорошо делать домашнюю работу и понимать, к чему это приведёт.
Где мы берём ресурсы? Один аппарат ДЗЗ у нас есть, и для молодой компании это отлично. С него можно выжимать до 300 млн руб. в месяц – мы сидели, прикидывали, пробовали. Объективно ресурсы есть. Опираясь на беспилотники и мобильную связь, можно потихоньку развивать дорожную карту, о которой я говорил. Вывод: за десять лет мы можем прийти к 10 тыс. аппаратов, потому что основные движущие силы – это пользовательская мобильная связь, обеспечение крупной воздушной инфраструктуры, а также использование производственных мощностей и инфраструктуры для управления группировками в качестве предмета аренды, перепродажи самостоятельных НИОКР, реализации образовательных программ и поставок данных ДЗЗ. Вот небольшие выкладки, которые, возможно, приведут нас к тем цифрам, которые мы хотим видеть через десять лет.
– Связь становится связью только тогда, когда она бесшовна и неразрывна, — дополнил Сергей Алексеев. — Поэтому связные группировки становятся услугой лишь с выведением последнего аппарата, а не первого. То есть в ходе планировании такой инфраструктуры необходимо понимать, где вы возьмёте не первый рубль, а последний. Это очень важно.
Крепкий тыл — сильный фронт
— Искренне признателен за идеи в рамках дискуссии, — сказал Андрей Клепач. — Действительно, мы наблюдаем фундаментальную трансформацию облика российской космонавтики. В мировом масштабе этот процесс уже состоялся: появление частного бизнеса изменило саму парадигму. Речь идёт не просто о выборе между государственным и частным сектором, а о принципиально иных подходах к формированию орбитальных группировок. Я сознательно не затрагиваю сейчас научный космос и лунную программу. К сожалению, если оценивать деятельность Роскосмоса и государственной космонавтики в целом, ни один из заявленных планов не был реализован в полном объёме. Упомянутая здесь «Сфера» так и не обрела осязаемых контуров; более того, формирование многоспутниковой группировки силами Роскосмоса в ближайшей перспективе не предусмотрено – предполагается, что эту задачу возьмёт на себя частный бизнес. Я остановлюсь лишь на двух ключевых моментах.
Меня глубоко впечатлили разработки в области атомных энергетических установок. Однако следует понимать, что в этом направлении существует множество проектов, и реализуются они отнюдь не просто, в том числе в создании плавучих станций и новой серии ледоколов проекта 22220. Что касается атомных технологий в космосе, мы остаёмся одними из мировых лидеров. Было бы чрезвычайно интересно увидеть дальнейшие результаты – не только в контексте лунной станции.
Позвольте поднять два аспекта. Во-первых, дело не в количестве: 300 спутников, 1 или 10 тыс. их будет. Реалии космической деятельности требуют стратегического планирования на 10–15 лет вперёд. Существует перспективное направление (Роскосмос участвует, но координатором выступает Физтех), в рамках которого, возможно, стоило бы усилить взаимодействие. Речь идёт о разработке долгосрочного прогноза не только освоения космоса, а использования новых технологий в сферах связи и дистанционного зондирования Земли. Это даёт принципиально иную компоновку спутников, новые характеристики и требования к их количеству. Полагаю, целесообразно собраться и продолжить этот диалог в Москве, и я намерен выступить с такой инициативой. Технологические аспекты здесь первичны, и уже на их основе станет ясно, сколько нужно аппаратов.
Во-вторых, одна из ключевых проблем, с которой мне приходилось сталкиваться, – это не столько «железо», электроника или степень разрешения. Хотя в нынешнем национальном проекте этим характеристикам уделено много внимания. Главное – интеграция и обработка данных. Это колоссальная проблема, в том числе в военной сфере и в Роскосмосе, где формально всё выстроено десятилетиями. Для управления низкоорбитальными группировками и создания коммерческих сервисов это критично. Роскосмосу не удалось успешно запустить такие сервисы. Надеюсь, это получится у частных компаний. Поднятая тема тем более актуальна, что ведущиеся проработки связаны с двойным назначением. Значительная часть аппаратов ДЗЗ и систем связи, как мы видим на примере Starlink, завязана на обеспечение связи, передачу информации и целеуказание. Огромную роль здесь играют алгоритмы, шифрование и дешифровка. Это кардинально меняет характер поля боя и, несомненно, будет играть определяющую роль в гражданских технологиях, включая вопросы безопасности – как государственной, так и персональной для каждого гражданина. Без космических средств, скорости и точности обработки данных здесь не обойтись. Это не прозвучало в докладах о наземной и мобильной аппаратуре. Космос – не только на орбите; чтобы обеспечить требуемые разрешение, скорость и точность, необходимы элементы наземной инфраструктуры. Это огромное поле как для частного бизнеса, так и, к сожалению, для военных задач.
Необходимо отдавать себе отчёт: всё это – технологии двойного назначения. В ближайшее время их востребованность будет определяться не столько вопросом коммерческой выгоды, сколько иными приоритетами. Хотя я надеюсь, что частный бизнес будет и должен зарабатывать. Поэтому предлагаю продолжить разговор с коллегами. Подготовленная группой работа для правительственной комиссии – лишь начало. Если говорить откровенно, у нас пока нет внятного технологического видения в рамках национального проекта: за счёт каких решений мы будем где-то догонять, а где-то опережать. За исключением атомной отрасли, серьёзный разговор только начинается. Моё предложение – всем участникам продолжить этот диалог совместно.
Об авторе
