Растишка для экономики
Основным докладчиком на мероприятии выступил член-корреспондент Российской академии наук, директор Института народнохозяйственного прогнозирования Александр Широв. Темой его доклада стали факторы ускорения и устойчивости экономического роста, а также формирование новой модели развития. По его словам, тема развития российской экономики всегда находится в фокусе общественного внимания, но особенно сейчас, когда экономика переживает стадию замедления. Впервые в январе текущего года были зафиксированы отрицательные темпы роста в годовом исчислении. В этой связи крайне важно понимать происходящие в экономике процессы, факторы, обуславливающие замедление, и возможные перспективы, позволяющие изменить текущую ситуацию. Анализируя экономическую динамику последних четырех лет, можно заключить, что российская экономика способна демонстрировать быстрый рост и адекватно реагировать на серьезные внешнеэкономические вызовы. Однако успешные ответы не всегда устойчивы во времени. Торможение экономической динамики началось в начале 2025 года и продолжается до сих пор. Экономический рост в реальном секторе фактически сохранился лишь в оборонных производствах. Риски рецессии сохраняются, поэтому в первую очередь необходимо проанализировать факторы роста, которые постепенно затухают. Ключевым фактором экономического роста в последние годы было потребление домашних хозяйств – потребительский спрос населения на фоне сокращения безработицы и роста заработных плат. Этот фактор поддерживал экономику, но создавал и дисбалансы, в том числе способствовавшие росту инфляции. Вторым по значимости фактором, особенно в 2023–2024 годах, стали инвестиции в основной капитал. Третьим – рост запасов, оказавший серьезное влияние на экономику в 2023 году.
В 2025 году единственным значимым фактором роста осталось потребление населения. Главная проблема текущей экономической динамики заключается в том, что внешняя торговля на протяжении почти всего рассматриваемого периода вносит отрицательный вклад в формирование российской экономики. Фактор, поддерживавший экономику практически весь постсоветский период, перестал играть роль ключевого двигателя и превратился в тормоз. Для оценки потенциала роста необходимо проанализировать ключевые тренды, о которых много говорят, но которые редко подвергаются количественной оценке. Такие оценки были проведены.
Ограничения экономического роста со стороны труда, включая демографические факторы, оказались не столь серьезными, как предполагалось. При имеющихся трудовых ресурсах Россия способна расти в среднем до 2035 года примерно на 4% в год. Более значимым ограничением является капитал, то есть технологическое развитие экономики, задающее предел роста на уровне около 3,5%. Неожиданно самым существенным ограничением в среднесрочной перспективе стали внешнеэкономические связи. Ключевое ограничение заключается в невозможности получать тот доход из внешнего мира, который имелся ранее. Это дает ограничение порядка трех с небольшим процентов роста ВВП, которые еще предстоит заработать, в то время как текущая инерция составляет около полутора процентов. Разрыв между полутора и тремя процентами – это поле, в котором действует экономическая политика. Ее эффективность и качество определяют, достигнет ли экономика трехпроцентного роста или останется на существенно более низком уровне.
В экономике многое определяется сложившимися приоритетами экономической политики, которые, прежде всего, определяют распределение ограниченных ресурсов. Текущая пирамида приоритетов выглядит следующим образом: на вершине находится обеспечение национальной безопасности, что гарантирует военно-промышленному и смежным секторам финансовые, кадровые и материальные ресурсы. На втором уровне – социальная политика. Однако для ее реализации необходим прочный бюджетный фундамент, который обеспечивают сырьевые сектора экономики, получающие институциональную и налоговую поддержку. На третьем уровне – научно-технологическая политика как важный фактор развития в среднесрочной и долгосрочной перспективе, но даже этот уровень испытывает значительные финансовые ограничения. Остальная экономика функционирует в режиме компенсации качественных ресурсов массовыми. Такой подход возможен в условиях ограничений, но не позволяет обеспечить устойчивое развитие.
Именно остальная экономика формирует доходы, обеспечивающие функционирование и военно-промышленного комплекса, и социальной политики, и технологического развития. Если экономика растет медленно, а приоритет экономического роста не реализуется, поддержание этих приоритетов становится все более затруднительным. Следует понимать, что высокая ключевая ставка при прочих равных условиях является одним из инструментов перераспределения ресурсов в пользу оборонно-промышленного и бюджетного секторов.
Инвестиции в основной капитал являются важнейшим фактором развития экономики. Без них невозможна модернизация и нормальное развитие. Однако наряду с увеличением спроса и расширением потенциала роста инвестиции могут вносить и отрицательный вклад в экономическую динамику. Это происходит при большом количестве высококапиталоемких проектов, забирающих ресурсы для производства первичных ресурсов (сырья, энергии). Если уровень эффективности в экономике не повышается, требуется все больше вложений в капиталоемкие проекты, что отвлекает средства от модернизации производства, машиностроения, развития высокотехнологичной медицины и образования.
Динамика инвестиций по структуре за последние 10 лет показывает наиболее серьезный рост вложений в программное обеспечение. Цифровая экономика и искусственный интеллект позволяют менее капиталоемкими методами добиться повышения эффективности производства. Однако радикально цифровизация проблему не решает, так как цифровизировать можно только то, что производится материально. Материальная экономика, реальный сектор, является основой. Цифровые платформы делают жизнь удобнее, но зачастую способствуют приобретению импортной продукции. В остальных направлениях инвестиций наблюдается стагнация: доля строительно-монтажных работ увеличивается, а доля вложений в машины и оборудование снижается. Снижение вложений в машины и оборудование означает снижение потенциала экономического роста, поскольку именно они создают реальный потенциал развития и расширяют пространство экономической деятельности.
Часто задают вопрос: «Что же на самом деле происходит с импортозамещением спустя четыре года функционирования в условиях жёстких санкций?» Можно сделать вывод, что единственное направление, где достигнуты существенные результаты в области импортозамещения, – это промежуточное потребление: сырьё, материалы и комплектующие. Почему? Потому что для замещения импорта в этой сфере достаточно использовать относительно простые и доступные технологии, реализуемые на имеющемся оборудовании. Мы наблюдаем значительные изменения в сегменте машиностроительных комплектующих и других смежных отраслях. Однако подобной трансформации практически нет в потребительском спросе и инвестициях. Почему? Реализация импортозамещения в этих областях требует не просто инвестиций, а научно-исследовательских работ, инженерных разработок и внедрения. Эта длинная цепочка пока не замкнута эффективно. Временной отрезок, необходимый для реального импортозамещения по конечному спросу, ещё не наступил.
При этом существует множество проблем, связанных с финансированием и эффективностью проектов. Если оценить текущую зависимость от импортного оборудования, то в активной части основных фондов доля импорта превышает 70%. Это означает, что на заводах и фабриках, использующих такое оборудование, 70% составляет импорт. Мы зависим от комплектующих; если оборудование современное – от обновления программного обеспечения. Если столь высокий уровень технологической зависимости сохранится, о высоких темпах экономического роста не может быть и речи: любой модернизационный рывок приведёт к тому, что рост импорта поглотит весь экономический рост. К сожалению, это ключевое ограничение.
Ограничение внешнеэкономического характера касается не только экспорта, но и соотношения между экспортными возможностями и необходимым импортом. Существует очевидная корреляция между импортом технологического оборудования, фактически импортом иностранных результатов исследований и разработок, и валютной динамикой. Импорт позитивно влияет на производительность экономики. Ключевое противоречие – между необходимостью масштабного технологического импорта на первом этапе модернизации и запуска нового инвестиционного цикла, с одной стороны, и зависимостью от импорта – с другой. Именно здесь сходятся научно-технологический прогноз и стратегия развития экономики. Необходимо понимать, какие рынки мы будем защищать, какими способами и в какой степени они могут быть закрыты отечественной продукцией, в том числе создаваемой в рамках новых технологических проектов.
Влияние импорта на технологический курс и эффективность экономики – узел, который останется ключевым в будущем. Нельзя не упомянуть денежно-кредитную политику. На фоне борьбы с инфляцией высокая ключевая ставка выступает механизмом перераспределения ресурсов. Важно понимать это, обсуждая действия Центрального банка. Однако если бесконечно перераспределять ресурсы в пользу одного сектора, доходы гражданской части становятся недостаточными для нормального функционирования экономики и макрофинансовой стабильности. Поэтому необходим разумный баланс между динамикой ключевой ставки, параметрами бюджета и развитием экономики.
Что касается текущей ситуации, жёсткая ключевая ставка в реальном выражении, то есть за вычетом инфляции, остаётся практически неизменной – около 10%. К этому добавилось укрепление курса рубля на 20–30% в зависимости от валюты, что ограничивает возможности экспортёров и снижает доходы бюджетной системы. Начались разговоры о девальвации рубля как панацее. Однако эластичность экономики к изменению курса радикально снизилась: импорт реагирует не столько на курс, сколько на механизмы и возможности его доставки на территорию. Ни события 2022 года, ни девальвация 2023–2024 годов не вызвали сильной реакции импорта. Возникает риск: избыточная девальвация приведёт к налогу, который заплатит вся экономика в пользу бюджетной системы и российских экспортёров. Это неприемлемо. Следовательно, вопрос в том, какой уровень девальвации разумен. Наша позиция: уровень до 10% является приемлемым. Дальнейшее снижение курса даёт отрицательный баланс плюсов и минусов, прежде всего снижая темпы экономического роста, хотя бюджеты и экспортёры решают свои задачи. Однако проблема не в этом, а в базовой экономике, которая не порождает экономического роста. Экономический рост – это доходы, в том числе бюджетной системы.
Описывая текущую ситуацию, важно подчеркнуть: прогноз, которым занимается Институт народно-хозяйственного прогнозирования, – это не предсказание будущего, а обоснование экономической политики. Такое обоснование возможно лишь при понимании процессов в экономике. Необходимы три ключевых направления анализа: оперативность, многоуровневость и фундаментальность. Последнее невозможно без усилий всех членов Академии и научного сообщества. Ключевое направление – связка научно-технологического и социально-экономического прогноза. Понимая, как технологии влияют на экономику, какие возможности и ресурсы у нас есть, мы можем встроить этот важнейший элемент в стратегию развития.
Вопросы и ответы
Далее докладчик ответил на вопросы. На вопрос о том, каким образом нормативно обеспечить появление новых технологий – информационных, генной инженерии, атомной энергетики – и какие защитные и стимулирующие меры могут быть применены, Александр Широв пояснил, что научно-технологический прогресс представляет собой вершину приложения усилий. Касательно текущего положения дел в сфере нормативного регулирования спроса, главная проблема заключается не в том, чтобы бизнес приобрёл нечто, а в том, чтобы ему не препятствовали в этом. Именно поэтому ключевое направление лежит в плоскости защиты рынка – не только в России, но и в мире в целом. Сегодня развитие научно-технического прогресса в значительной мере сводится к защите внутреннего рынка и поддержке отечественных производителей. Эта позиция резко диссонирует с тем, что внушалось на протяжении последних тридцати лет, однако без подобных мер ни российский бизнес, ни российские предприниматели не будут участвовать в этой игре. Но меры по защите рынка должны быть различными и, безусловно, носить селективный характер. Невозможно закрыть всё сразу – никакая автаркия сегодня неосуществима. Однако те направления, в которых наблюдаются позитивные сдвиги именно с точки зрения научно-технологического развития, необходимо закрывать. Это – единственный способ в современных условиях, позволяющий внедрить данные технологии в жизнь.
Ещё один вопрос касался интеллектуальной собственности, капитализации нематериальных активов и учёта в уставном капитале. Александр Широв считает, что это вопрос неоднозначный – к нему не готов рынок. Прежде чем приступить к защите активов, необходимо сформировать достаточную массу интеллектуальных активов, которые уже могли быть монетизированы. Институциональное изменение наступает ровно в тот момент, когда рынок оказывается к этому хотя бы относительно готов. Несмотря на очевидную перспективность данного направления, до его полноценной реализации остаётся определённый путь. Но пока, на взгляд докладчика, рынок к этому не готов.
Еще один вопрос касался роли новых конструкционных материалов для достижения экономикой нового технологического уровня. Александр Широв согласился, что изменения в структуре потребления конструкционных материалов представляют собой одно из ключевых направлений современного научно-технологического прогнозирования. Именно в этой области сегодня происходят наиболее значимые трансформации, затрагивающие как передовые технологии, так и фундаментальные основы промышленного производства. Речь идёт, в первую очередь, о переходе от традиционных к композитным материалам, о замещении цветных металлов новыми видами композитов. Важно осознавать, что данный процесс следует рассматривать не только с точки зрения его влияния на конкретные технологические циклы производства отдельных изделий. Куда более значимым является его воздействие на экономику в целом. Любое изменение структуры затрат в любой сфере деятельности неизбежно порождает общеэкономический эффект. Когда же мы наблюдаем множество подобных технологических сдвигов одновременно, результатом становится формирование качественно иной экономической модели. Поэтому докладчик акцентировал внимание на том, что материальная сфера производства в современных условиях приобретает значение, возможно, не меньшее, чем сектор услуг, о доминировании которого так долго и настойчиво говорилось. Какой бы глубокой ни была цифровизация, конечный продукт, потребляемый человеком, неизбежно носит материальный характер. Эти материальные продукты должны обладать принципиально новыми потребительскими качествами, что, в свою очередь, требует производства из новых материалов. Обладание такими материалами влечёт за собой формирование новой структуры производства. Аддитивные технологии, трёхмерная печать и сопутствующие инновации кардинально меняют экономическую архитектуру: трансформируются структура занятости, характер издержек, логистические цепочки и многие другие параметры. Это системный сдвиг, последствия которого будут определять облик промышленности и экономики на десятилетия вперёд.
Что же касается перспектив конверсии (перехода оборонных предприятий на гражданскую продукцию) как нового драйвера роста, Александр Широв напомнил, что Термин «конверсия» с девяностых годов несёт в себе отчётливый токсичный оттенок. Однако если мы сегодня не отнесёмся к этому вопросу со всей серьёзностью, то после определённой деэскалации ситуации на Украине можем столкнуться с положением, в котором значительная часть регионов, а затем производств и даже целых секторов экономики окажется в крайне тяжёлом положении.
Безусловно, существуют направления, развивающиеся стремительно и востребованные в гражданской экономике. В качестве примера можно привести беспилотные авиационные системы: имеются как специализированные образцы, так и технологии, применимые в отдалённых регионах страны и для дистанционного зондирования Земли. Задач здесь множество, и они будут решены. Однако есть и такие производства, которые невозможно быстро переориентировать на выпуск гражданской продукции. Задача обеспечения такой перестройки, безусловно, должна быть поставлена. С другой стороны, очевидно, что период высоких оборонных расходов, а значит, и спрос на оборонную продукцию, продлится далеко за пределы специальной военной операции. Это необходимо учитывать. На мой взгляд, у нас есть время для продуманного подхода к наиболее эффективному использованию потенциала оборонных предприятий, которые в последние годы были модернизированы. Как и в советское время, именно там сосредоточены наиболее качественные ресурсы: станки, оборудование и технологии, доступные сегодня в нашей экономике.
Не менее важны вложения в модернизацию транспортной системы. Модернизация национальной инфраструктуры является задачей, последовательно решаемой на протяжении более десяти лет. Результаты этой работы очевидны: качество федеральных трасс значительно повысилось, что подтверждается практикой ежедневных поездок по ним. Акцизы на бензин, направляемые в региональные дорожные фонды, обеспечивают ремонт дорог не только федерального, но и регионального значения. Вместе с тем, в краткосрочной и среднесрочной перспективе, в условиях конкуренции инфраструктурных проектов с проектами модернизации основных фондов (прежде всего – машин и оборудования), приоритет должен быть отдан второму направлению. Финансирование строительства и ремонта дорог, мостов и прочих инфраструктурных объектов должно продолжаться. Однако если мы упустим этап модернизации реального сектора и не запустим инвестиционный цикл, страна вновь окажется в импортной зависимости. Даже при возможном смягчении санкционного давления, такой сценарий не сулит ничего, кроме ухудшения экономической ситуации.
Ещё один вопрос касался инфляционного импульса, порождённого индексацией тарифов РЖД и жилищно-коммунального хозяйства. Александр Широв отметил, что если обратиться к опыту последних двадцати лет, можно вспомнить правительство Примакова, заморозившее тарифы, и политику двухтысячных годов, когда этот инструмент также применялся. Суть проблемы, как подчёркивал академик Ивантер, заключается в том, что заморозить цены легко, но разморозить их гораздо труднее. Именно этим объясняется нынешнее опережающее удорожание услуг ЖКХ, железнодорожных перевозок и природного газа. Инфляция – это прямой результат политики, проводившейся после 2014 года и включавшей заморозку части тарифов. Иными словами, то были инфляционные меры, и этот факт открыто признаётся в кабинетах при обсуждении соответствующей стратегии. Безусловно, данный подход стал элементом рассогласования действий Центрального банка и правительства.
Чтобы избежать подобных последствий, необходимо учитывать, что, к примеру, сибиряки заявляют о нехватке мощностей и их наращивании. Поскольку новые мощности требуют финансирования, а источником финансирования выступает тариф, возникает порочный круг. Таким образом, требуется координация не только между правительством и Центральным банком, но и всей пространственной стратегии, включая стратегию развития энергетики. Этого пока, к сожалению, недостаёт, однако осознание существующей проблемы уже сформировано. Второй момент: не всё зависит только от ключевой ставки. В 2022 году и до середины 2023 года реальная ключевая ставка была отрицательной, что ставило экономику в режим финансового форсажа. Это было необходимо для защиты от санкционного давления. Бюджетная и денежно-кредитная политика были подчинены этой задаче. Когда дисбаланс спроса и предложения сделал дальнейшее форсирование невозможным, ставку пришлось серьёзно повысить. С одной стороны, мы заплатили за безопасность сектора военно-промышленного комплекса, с другой – за защиту от давления 2022–2023 годов. Другой разговор, что более быстрое повышение ставки с последующим столь же быстрым снижением могло бы оказаться эффективнее. Однако это вопрос для специальной дискуссии.
Говорит и доказывает ВЭБ
Главный экономист государственной корпорации развития «ВЭБ.РФ» Андрей Клепач раскрыл видение механизма финансового управления, нацеленный на достижение национальных приоритетов. Центральное место в его анализе занял вопрос сопряжения денежно-кредитной и бюджетной политики. Необходимо признать: за последние годы произошла глубокая трансформация как в сфере денежно-кредитного, так и бюджетного регулирования. Существенное повышение налоговой нагрузки позволило обеспечить мощный бюджетный импульс. Объём расходов возрос до уровней, которые прежде не предусматривались никакими прогнозными оценками. Параллельно был задействован Фонд национального благосостояния. В настоящий момент его объём составляет около 13 триллионов рублей, что эквивалентно 6 с лишним процентам ВВП; ликвидная часть оценивается в 4 процента. Оставшиеся средства в той или иной форме размещены в различных проектах. В рамках дискуссии о перегреве либо охлаждении экономики было принято решение о её балансировке посредством торможения и замедления экономической динамики.
Закономерен вопрос о дальнейших шагах: последует ли период оттепели, чередование холода и тепла, либо наконец наступит настоящая весна, ознаменованная переходом к активному экономическому росту. Как уже было продемонстрировано, реальная процентная ставка (на слайде обозначена красной линией) находится на беспрецедентно высоком уровне – 9–10 процентов, и это продолжается уже три года. В мировой истории практически нет прецедентов, когда страна, ведущая военные действия, поддерживала бы ставку на подобном уровне. Для сравнения: в Соединённых Штатах в период Вьетнамской войны оборонные расходы на протяжении около десяти лет составляли примерно 8 процентов ВВП. Однако реальная процентная ставка там равнялась 1,5 процента, а экономика росла темпами от 3 с лишним до почти 5 процентов в год. Таким образом, налицо дисбаланс, хотя вопрос о способах его устранения и цене остаётся открытым.
Инфляцию в текущем году удалось снизить даже в большей степени, чем ожидалось. Тем не менее цена этого успеха оказалась высока. Все осознавали, что после рекордов 2023–2024 годов экономический рост замедлится. Изначально предполагалось, что в 2025 году он составит полтора процента, а первоначально прогнозировалось даже 2 процента. Однако, по нашей оценке, здесь присутствует множество структурных факторов. Ключевыми среди них являются экстремально высокие реальные процентные ставки и совокупность дополнительных кредитных ограничений, введённых Центральным банком. В результате мы потеряли примерно один процентный пункт экономического роста. Фактически мы находимся на грани стагнации, хотя данный термин допускает различные трактовки.
Соответственно, возникает вопрос: каким образом в будущем достичь определённого баланса? Выделю несколько аспектов. В начале двухтысячных годов бюджет был профицитным, и мы накапливали Фонд национального благосостояния, доведя его объём до 13 процентов ВВП. Ещё в 2022 году сохранялся профицит, однако ныне мы вступили в фазу, когда бездефицитный бюджет недостижим, а накопление фонда без урезания прочих расходов практически невозможно.
В настоящее время началось обсуждение очередного секвестра. Почти всем ведомствам доведено требование заморозить 10 процентов расходов. Чем это окончательно завершится, пока неясно, поскольку необходимо понять, как не подорвать экономический рост. Секвестр может затронуть сумму от одного до трёх триллионов рублей. Почему три триллиона? Если исключить расходы на национальную безопасность и значительную часть защищённых нормативно-правовых статей, связанных с оплатой труда и иными обязательствами, то именно эта цифра и получается. Понятно, что сокращение в полном объёме неосуществимо, однако данный фактор всё равно существенно затормозит экономический рост. При этом дефицит бюджета сохранится. По нашим оценкам, в текущем 2026 году он составит около 2 процентов, а с учётом региональных бюджетов – почти 3 процента ВВП, даже с учётом нынешнего роста цен на нефть.
Полностью перейти к бездефицитному бюджету не удастся, особенно если мы намерены хотя бы частично увеличивать расходы на науку, образование и транспортную инфраструктуру. В принятом бюджете на 2026 год уже было заложено сокращение бюджетных расходов в реальном выражении примерно на 3 процента, а на 2027 год – почти на 1 процент. Основное урезание пришлось на здравоохранение на федеральном уровне, социальную политику и межбюджетные трансферты. Таким образом, сокращение расходов по большинству позиций было предопределено ещё осенью, когда бюджет утверждался и подписывался в декабре. Нынешнее решение о секвестре является дополнительной мерой.
Судя по обсуждаемым параметрам, секвестр не затронет оборону и национальную безопасность. Однако любой, кто открывал бюджет, заметил бы, что на 2026 год уже планировалось сокращение расходов на оборону и национальную безопасность на полтора триллиона рублей. В дискуссиях звучат слова: «Война ещё не закончилась, задач много, поэтому сокращать эти статьи не будем». Но если их не сокращать, придётся урезать всё остальное. Следовательно, секвестр, вне зависимости от колебаний цен на нефть, был предрешён.
Второй момент: начало года действительно сопровождалось серьёзными рисками – существовала угроза падения цен на нефть ниже 50 долларов за баррель (что наблюдалось в конце декабря и январе). Если бы этот уровень сохранился, доходы бюджета сократились бы примерно на 2 с лишним триллиона рублей относительно запланированного, а дефицит мог бы достичь около 7 триллионов рублей, что является недопустимым. В этом смысле требование и обсуждение необходимости ограничения расходов неизбежно. Нравится это или нет, но необходимо понять, как данная мера вписывается в среднесрочную и, тем более, долгосрочную стратегию. Сейчас мы живём уже в новой реальности.
Назвать нынешнюю ситуацию реальностью или турбулентностью затруднительно, особенно с учётом конфликта в Персидском заливе. Дальнейшее развитие событий вряд ли кто-то способен предугадать. Нами были подготовлены рабочие оценки по двум сценариям. Первый предполагает продолжительность конфликта от трёх до шести месяцев (реалистичность немедленного прекращения, несмотря на периодические заявления, я не разделяю – конфликт длится уже почти месяц). Второй сценарий – около года, хотя не исключена и значительно большая продолжительность.
При затяжном характере конфликта на срок от трёх до шести месяцев, с учётом ограничения поставок через Ормузский пролив, а также разрушения или существенного повреждения нефтегазовой инфраструктуры в Катаре, Омане и других странах, за счёт роста цен мы получим прирост экспортных доходов примерно на 7 миллиардов долларов относительно прежних ожиданий. Если конфликт продлится до года, эта цифра может составить 150–180 миллиардов долларов. Подобный прирост представляет собой огромный бонус.
Однако возникает ключевой вопрос: в какой мере данный бонус, способный стабилизировать бюджет, сократить заимствования и даже пополнить Фонд национального благосостояния, трансформируется в экономический рост? Исходя из наблюдаемых настроений и оценок, основные ресурсы, вероятно, будут направлены на отток капитала и сокращение дефицита бюджета. В результате экономический рост, несмотря на повышение цен на нефть, может оказаться ниже заложенного в законе о бюджете. Напомню: на 2026 год законом предусмотрен рост в 1,3 процента. По нашей оценке, более реалистичным является показатель 0,8 процента. Однако следует понимать, что один процент ВВП – это почти 2 триллиона рублей. С учётом всех курсовых и структурных рисков, рост, вероятно, составит от 0,2 до 0,7 процента. Для решения социальных задач и выполнения целей, поставленных в Указе Президента, необходим рост не 2,5, а 3 процента и выше. Это представляет собой серьёзнейший вызов.
Более того, независимо от результатов 2026 года, проблемы, накопившиеся в мировой экономике и приведшие к резкому падению цен в конце 2025 – начале 2026 года (прежде всего избыток предложения нефти), никуда не исчезли. Если бы не конфликт в Заливе, с учётом ввода новых мощностей по производству сжиженного природного газа в Катаре, других странах и у американцев, спрос на российский СПГ существенно сократился бы уже в 2027–2028 годах. Таким образом, впереди нас ожидают серьёзные испытания. Сейчас мы получили бонус, однако 2027–2028 годы окажутся критически важными, и к ним необходимо готовиться уже сегодня. Следует думать о том, что произойдёт завтра и послезавтра, – не только о завершении текущего конфликта, но и о том, как создать новую экономику, способную генерировать доходы и обеспечивать рост в последующие годы.
Ресурсы для этого существуют. Традиционно национальные сбережения в нашей стране значительно превышают накопления. В отдельные годы разрыв достигал 10 процентов ВВП. Прежде эти средства вывозились за границу, накапливались в золотовалютных резервах и пополняли Фонд национального благосостояния. В последнее время этот разрыв резко сократился, однако сбережения остаются высокими: после периода снижения они вновь выросли до уровня около 30 процентов ВВП. Норма накопления составляет 23 процента. Остальное, по сути, представляет собой отток капитала. Однако это колоссальный ресурс: при создании условий, побуждающих вкладывать средства в Россию, а не за рубеж, он способен придать мощный импульс экономическому развитию.
Существует и то, что образно можно назвать резервом Главного командования. К началу 2026 года золотовалютные резервы России достигали 755 миллиардов долларов. Из них 300 миллиардов заморожены, остаётся 455 миллиардов. По существу, эти средства практически не работают на экономику: под них была произведена эмиссия, но они не задействованы в реальном обороте. Данный ресурс можно использовать. В мире нет никого с сопоставимыми золотовалютными резервами относительно ВВП. У Китая этот показатель составляет 17 процентов ВВП – в 1,7 раза меньше, чем у нас. В США и Европе – от одного до пяти процентов ВВП. Там эти деньги работают. Безусловно, наши риски выше, требуется большая подушка безопасности, но всё же это ресурс, способный служить развитию.
Более того, мы уже действовали подобным образом. В кризис 2008 года не только бюджетные средства, но и ресурсы Центрального банка через ВЭБ были направлены на точечную поддержку предприятий (включая «Русал») и всех ключевых банков. Это позволило не только смягчить кризис, но уже к 2010 году перейти к существенному экономическому росту. В настоящее время Центральный банк категорически против подобных мер, пугая инфляцией. Однако, когда требуется спасать банк на один триллион или полтора триллиона рублей, средства находятся. Когда необходимо, чтобы деньги дошли до предприятий на возвратной основе, но не под 15 или 17–18 процентов годовых, вопрос упирается в политику регулятора. Так или иначе, резерв Главного командования существует, но пока не используется. Задействование этого резерва могло бы обеспечить дополнительный рост от полутора до двух процентов в год сверх текущих показателей. При этом существуют разные каналы использования валютных средств. Наш экспорт – пример: показатели национальных проектов не выполняются, поскольку мы не можем профинансировать ни одной комплектной поставки энергетических объектов за рубежом (кроме АЭС, которые идут за государственные средства) или железных дорог. Это практически не повлияет на российскую инфляцию.
Те же механизмы применимы для поддержки критического импорта. Можно спорить о границах, но без роста импорта комплектующих и прочих товаров невозможно решить многие инвестиционные задачи. Это не обязательно валюта: если бы ставка снижалась, мы могли бы выдержать значительно больший объём бюджетного дефицита. Если бы ключевая ставка составляла не 15 процентов, а к концу года 12 или даже 6–7, можно было бы увеличить дефицит бюджета, не сокращая расходы. Таким образом, возможности для роста существуют, но не всё определяется деньгами. У нас серьёзные управленческие проблемы. По экспертной оценке, требующей уточнения, почти треть показателей Единого плана правительства находится под угрозой невыполнения к 2030 году. Не буду перечислять конкретные направления, но дело не только в финансировании, хотя дофинансирование необходимо. Ключевой вопрос – механизмы координации.
На уровне воссоздания, возможно, Госкомитета по науке и технологиям, а также наделения надведомственными полномочиями координации инвестиционных проектов в технологиях, инфраструктуре и региональном развитии, речь идёт о доверии. У нас столь мелкая регламентация, будто панацея – всё оцифровать и знать всё обо всём. Но прослеживание – не самоцель. Когда требуется ставить «Честный знак» на шоколадку «Алёнка», стоившую 80 рублей, и она дорожает до 100 с лишним, это абсурд. Для шуб и алкоголя – разумно, но мы доводим регламентацию недоверия до крайности, оцифровывая не ради деятельности или глубины знаний, а ради тотального контроля. Поэтому вопрос доверия и перестройки системы управления важнее, чем вопрос денег. Деньги на самом деле тоже есть.
Бандар-Аббас влияет на нас
Член-корреспондент РАН, директор Института мировой экономики и международных отношений имени Е. М. Примакова Фёдор Войтоловский представил системный анализ международных экономических и политических условий, в которых будет развиваться экономика России. Его доклад очертил ту рамочную конструкцию, внутри которой предстоит разворачиваться всем ключевым процессам, и был разделён на два временных горизонта: краткосрочный и среднесрочный. Краткосрочные тренды охватывают период от ближайших трёх месяцев до года. Совершенно очевидно, что масштабная военная операция, как её называют, Соединённых Штатов и Израиля против Ирана, а также ответные действия Тегерана, крайне серьёзно дестабилизируют мировую экономику. Это затрагивает не только экономики стран Совета сотрудничества арабских государств Персидского залива, но и экономики Азии, Индии, Китая и Юго-Восточной Азии. Системные эффекты носят отложенный характер – мы только начали их наблюдать. Они будут развиваться от двух-трёх месяцев до года, даже если американо-израильская операция завершится через две недели.
Дело в том, что здесь задействован целый ряд опосредованных механизмов, влияющих не только на ценообразование на мировом рынке нефти и региональных рынках газа, но и на многие глобальные цепочки стоимости и взаимосвязанные рынки. Если говорить о росте цен на нефть, то выбытие порядка 20–21 миллиона баррелей в день составляет одну пятую мирового потребления.
Даже с учётом того, что страны Запада приняли решение выбросить на рынок дополнительно 400 миллионов баррелей, и несмотря на намерения Соединённых Штатов, Канады, Гайаны и Бразилии компенсировать выбывшие объёмы с Ближнего Востока, этого всё равно недостаточно. Мы уже видим, что Соединённые Штаты были вынуждены пойти сначала на тридцатидневное снятие санкций с российской нефти, находящейся на танкерах в море, а затем на такое же тридцатидневное снятие со всей российской нефти и нефтепродуктов. Полагаю, мы увидим и другие подобные шаги – они вынуждены. Если американцы пошли даже на снятие санкций с иранской нефти на танкерах, то, как заявил Дональд Трамп на своём брифинге, системе нужно больше нефти для смазки. То, что происходит на мировом рынке нефти, ещё более концентрированно проявляется на двух важнейших рынках природного газа: европейском и азиатском. Это открывает для нас определённые возможности. Понятно, что это тактический манёвр, но он даёт возможность компенсировать дефицит бюджета и нарастить его доходную часть. На рынке СПГ очевидно, что выбытие даже 17% катарских мощностей повлечёт долгосрочные последствия. В сочетании с невозможностью провести газовозы через Ормузский пролив и использовать катарские терминалы для загрузки СПГ, это открывает для нас дополнительные экспортные возможности. Разумеется, всё будет зависеть от наших мощностей и ресурсов.
Далее. Помимо нефти и газа, следующий сегмент, где возникает дополнительный спрос и открываются новые возможности, – рынок удобрений. Через Ормузский пролив проходило от 25 до 30% мирового экспорта азотных и фосфатных удобрений. Сейчас этот экспорт практически заблокирован. Это создаёт шансы для российских компаний увеличить долю на мировых рынках. Катарские, саудовские компании и ряд индийских компаний отложили или заблокировали свои долгосрочные, пятилетние контракты. Возникают ниши, и мы можем их занять. За удобрениями следует сельское хозяйство, прежде всего рынок зерна: пшеницы, кукурузы, сои. Здесь также будут отложенные эффекты. Рост цен на удобрения и их дефицит закладывают повышение стоимости зерновых до конца года – как минимум на текущий сельскохозяйственный цикл, возможно, и на следующий. Это вновь шансы для России как крупного производителя зерна и другой агропромышленной продукции. Это тактический манёвр, но его необходимо максимально использовать.
На что ещё стоит обратить внимание? После завершения конфликта – американо-израильской операции против Ирана, которая может продлиться достаточно долго, несмотря на заявления Трампа (мы ожидаем подхода корпуса морской пехоты, десантных кораблей, переброску 182-й воздушно-десантной дивизии) – возникнет острая необходимость восстановления инфраструктуры не только Ирана, но и других стран залива. Россия, благодаря своей более или менее нейтральной позиции, имеет шансы принять участие в этих процессах и заработать на поставках стройматериалов, оборудования и так далее.
Если мы смотрим за пределы краткосрочного периода, на среднесрочный, то ключевое значение будут иметь международно-политические и экономические последствия нашей победы в специальной военной операции Вооружённых сил Российской Федерации на Украине. Здесь важно не иметь завышенных ожиданий по поводу ослабления санкционного режима со стороны Соединённых Штатов и, в особенности, Евросоюза. Однако уже сейчас в Вашингтоне говорят и пишут о том, что санкции фактически способствовали расширению возможностей России для разворота на азиатские рынки и сближению России и Китая, что вызывает у американцев серьёзную обеспокоенность. Как они будут перенастраивать свой санкционный механизм? Это большой вопрос, потому что американские санкции – это механизм давления не только на Россию, но и на третьи страны, включая союзников и партнёров в Европе, Японию, Южную Корею. Это палка, которой они бьют не столько и не только нас, но и своих, и развивающиеся страны, работающие с Россией.
Совершенно очевидно, что в Европе высока вероятность сохранения высокой военно-политической напряжённости в отношениях Россия – НАТО. Однако эта напряжённость имеет свои пределы, и главное слабое звено здесь – экономика стран Евросоюза. Системное значение для нас имеет развитие экономики, её диверсификация и, в особенности, создание механизмов стимулирования экономического роста за счёт научно-технологического развития. Здесь необходимы серьёзные налоговые реформы и бюджетные меры. Если мы будем секвестировать бюджет за счёт науки и образования, мы будем рубить корни того дуба, которым является наша страна.
Рост по курсу бигмака
Академик РАН Роберт Нигматуллин выразил согласие с ключевым постулатом доклада Александра Широва: экономика России может расти. Но далее сменил тональность на резкую: этот рост невозможен в рамках текущего экономического порядка и при наличном кадровом потенциале министров экономики, руководителей банков, корпораций и предприятий. Именно эти два положения составили суть доклада. Темпы роста надо рассматривать в сравнении с другими странами, считает докладчик. Экономика подобна спортивному забегу: кто-то бежит быстрее, кто-то медленнее. С 1990-х годов российская экономика выросла примерно на 1,4 процента в год, то есть на 40 процентов за весь период. Посмотрим на показатели других стран. Для выполнения указа президента Владимира Путина о преодолении бедности – а Россия является самой бедной страной Европы по доходам на душу населения – необходим рост в 4 процента ежегодно. Тогда через десять лет экономика вырастет в полтора раза. Это и есть основа преодоления бедности, снижения повышенной смертности и прекращения сокращения численности населения. С 2012 года ни один президентский указ по экономике не выполняется по фундаментальным цифровым показателям. Для роста экономики, как верно заметил Александр Широв, требуется увеличение инвестиций. Но не менее важна эффективность этих инвестиций. Можно копать яму и закапывать её обратно: вложения есть, а экономика не растёт. Поэтому совместно
с профессором РАН Булатом Нигматуллиным (братом докладчика) учёный разработал показатель: отношение прироста инвестиций (в процентах или рублях) к приросту ВВП (в процентах или рублях). Это типичный коэффициент полезного действия: сколько вложили, столько получили. Это показатель неэффективности. Дополнительный параметр – инфляция, возникшая в результате инвестиций. Академик РАН Виктор Садовничий указал на необходимость усреднения, и действительно, эти показатели колеблются. Основные данные за последние 15 лет – этого периода достаточно для полного усреднения. В принципе, экономику России можно осреднять по трём годам. Но этот метод не применяется. Почему КПД, соотношение вложений и результатов, а также инфляционный эффект не используются в плановых расчётах? Академик Маевский рассматривал подобный показатель, но не в качестве характеристики неэффективности.
При усреднении по годам данные выглядят хаотично, малозначимо. Однако при осреднении за трёхлетние периоды отклонение составляет плюс-минус 10 процентов. К сожалению, на форумах выступают представители Минэкономразвития, заявляя, что 2 процента инвестиций в ВВП дают 2 процента роста. Никогда этого не было. Фактический показатель – 0,59. Даже прогнозы Института народно-хозяйственного прогнозирования, равные 0,93, не соответствуют реальности. Везде у нас 0,59, причём в последние годы наметилась тенденция к снижению. Посмотрим на 15-летний период. Прирост инвестиций в России – минимальный среди сопоставимых стран, и рост ВВП – также наименьший. Эффективность за 15 лет составляет 0,49. В США – 0,69, в Польше – 0,83, что даже выше американского показателя. Следует разобраться, почему при других негативных параметрах Польша демонстрирует такую эффективность. А теперь посмотрим на Китай (инфляция: в США прирост инвестиций по горизонтали даёт определённый рост инфляции, отношение 0,78 – это неэффективность. В Польше – 1,1, хуже. В Китае инфляция мала. У нас же все инвестиции идут «в трубу» – в инфляцию. Это продолжается 15 лет, и предыдущие 15 лет было то же самое.
В среднем мы тратим 2,5 процента инвестиций в год, Польша – 3,3 процента, США – 3 процента, Китай – 7,7 процента. США тратят немного, так как уровень жизни у них относительно приемлем. Показатели инфляционности: у нас – три, в Китае – в десять раз меньше. Мы обязаны сравнивать спортсменов по объективным показателям. Относительная эффективность по пяти развивающимся странам: Россия находится в числе девяти стран с самыми низкими показателями. Более половины стран имеют эффективность 0,75. Например, новые демократии Восточной Европы. Хотя бы достичь их уровня, а не тратить инвестиции, уходящие в инфляцию. Где мы по инфляционности? На каждый процент инвестиций у нас приходится два процента инфляции. То есть наши инвестиции, по сути, убийственны. Наконец, многоборье. По всем показателям – денежной массе, темпам роста, доле кризисных лет – из 53 стран мы занимаем 51-е место. Это должно тревожить людей. Почему в этом спорте мы на 51-м месте? Число работников машиностроения сократилось с почти 10 миллионов до 400 тысяч. О каком машиностроении можно говорить при таком слое? Сокращение продолжалось и после 1999 года, практически в десять раз. Лёгкая промышленность: было 2,3 миллиона в 1990 году, сейчас 300 тысяч, и за последние 25 лет сокращение не прекращалось. Зато число курьеров достигло полутора миллионов, охранников – миллион. Вот вам производительность труда.
Основной тезис, который Академия наук должна донести: так управлять экономикой нельзя. Это продолжается уже 25 лет. Академия обязана объяснить это власти и обществу. Не дай Бог, нарушится устойчивость власти – Президента, парламента и всей вертикали. Но сложившийся социально-экономический порядок и кадровый потенциал становятся опасными для стабильности власти. Первое, что мы должны сделать, – кардинально совершенствовать экономический порядок и менять кадровый состав руководителей экономического блока. Не спеша, но это необходимо, так как текущий состав неэффективен. Нельзя зажимать ключевую ставку под предлогом борьбы с инфляцией. Повышение ставки убивает инвестиции – это понимают все. Но одновременно необходимо совершенствовать экономический порядок, а у нас ничего не делается.
Нужно обеспечивать рост инвестиций. Оба докладчика об этом говорили. Но необходимо поднимать эффективность и снижать инфляционность. Это должно стать руководящим принципом. Академия наук должна быть более активной в совершенствовании экономического порядка. Это сложные научные задачи в каждом направлении. Руководство отраслей, корпораций и регионов следует оценивать по эффективности.
Когда Владимир Путин принимает губернаторов и министров, ему показывают картинки. Почему бы не спросить: сколько ты вложил и сколько получил за пять лет своей работы? Это очевидно в теории управления. Кадровые решения должны приниматься по эффективности. Тогда министрам, руководителям корпораций и главам регионов потребуются специалисты и учёные. Отбор инвестиционных проектов должен включать конкуренцию экспертизы с участием специалистов разных точек зрения. Необходимо восстановить отраслевые и опорные научно-исследовательские институты. В энергетике, например, практически ликвидировали все проектные институты – ключевую отрасль. Все стратегические решения должны обязательно согласовываться с этими опорными институтами. Директор проектного головного института в министерстве должен быть по значимости не ниже министра.
И, безусловно, на внутреннем рынке критически важно снижать цены на отечественное сырьё – топливо, электроэнергию, чёрные и цветные металлы, удобрения – за счёт сокращения акцизов и налогов. Сегодня мы начинаем изымать фискальные платежи из того, что даровано природой, но это тормозит экономику: рост стоимости электроэнергии, топлива, транспорта порождает цепную реакцию удорожания. Логичнее переносить налоговое бремя на конечный продукт и потребление, а не на сырьевую базу. Это принципиальный подход.
Кстати, необходимо прекратить давление на малое и среднее предпринимательство. Введённые в конце 2025 года налоги уже признаны министром финансов чрезмерными. Вопрос: о чём думали ранее? Доля МСП в нашем ВВП составляет 20%, тогда как в Китае – 50–75%. Это – народная инициатива, локомотив занятости и конечного потребления. Налоговую систему следует ориентировать на снижение нагрузки на производственный бизнес, особенно на ту часть прибыли, которая направляется в инвестиции, образование, здравоохранение, науку и культуру. Если состоятельный человек тратит средства на обучение детей или собственное здоровье, эти расходы необходимо исключать из налоговой базы.
В целом, налоги следует перераспределять в пользу сверхвысоких доходов физических лиц. Например, доля НДФЛ в консолидированном бюджете России составляет менее 15%, тогда как в развитых странах – около 30%. Это принципиальный вопрос для наших экономистов. Разумеется, ужасающая коррупция – тема, о которой даже неловко говорить. Климатические изменения усугубляют износ жилищно-коммунальной инфраструктуры. Наши трубы, водопроводы – под угрозой. Учащаются лесные пожары, катастрофические затопления и снежные завалы. Это необходимо учитывать.
Иван Павлов, нобелевский лауреат, в 1918 году, в разгар кровавого террора, произнёс выдающуюся лекцию: наша единственная потребность и обязанность – смотреть на себя без самообмана и понимать, кто мы есть. В 1930-е годы он направлял жёсткие письма правительству. Эстафету принял Капица. Что он написал в 1937 году? «Научная среда не сплочена и оторвана от жизни страны, но хуже того – она не стыдится этой оторванности». Мы должны взглянуть на себя с этой точки зрения. Иначе напрасны наши совершенства и научный потенциал. В заключение докладчик отметил, то в день своего 85-летнего юбилея в прошлом году получил телеграмму от Владимира Путина. Нет академика или профессора, который бы столь жёстко критиковал руководителей государства. И тем не менее, президент отметил: «Особо отмечу вашу активную гражданскую позицию». Руководитель государства нуждается в такой критике и серьёзной постановке вопросов – не по доле процента, а по существу дела, – считает докладчик.
Надои – от слова «надо»
Российский учёный в области экономики сельского хозяйства, академик РАСХН и РАН Александр Петриков обратил внимание на состояние аграрного сектора и актуальные направления совершенствования аграрной политики, подчеркнув исключительную хозяйственную значимость этой отрасли. Сельское хозяйство не отгорожено китайской стеной от остальной экономики, и замедление экономического роста, к сожалению, затронуло и аграрный сектор. За последние три года, в сравнении с предшествующим трёхлетием, индекс валового выпуска отрасли снизился на три процентных пункта. Особенно низкие темпы характерны для животноводства, потенциал которого до сих пор не восстановлен по сравнению с дореформенным уровнем, а также для сектора фермерских хозяйств.
Наблюдается отрицательная динамика инвестиций, что не позволяет с оптимизмом смотреть на перспективы роста. С 2023 года снижается экспорт продовольствия и сельскохозяйственного сырья, при этом растёт импорт. В 2025 году Россия, к сожалению, вновь стала импортёром агропродовольственной продукции. Будем надеяться, что эту тенденцию, учитывая наши прогнозы, удастся переломить, однако ситуация остаётся неблагоприятной. Таким образом, поиск новой модели экономической политики актуален и для сельского хозяйства. В этой связи важно рассмотреть основные причины складывающейся ситуации.
Прежде всего следует отметить, что с 2021 года наблюдается снижение доходности сельского хозяйства, о чём свидетельствует динамика рентабельности проданных товаров по сельскому хозяйству, охоте и рыболовству. Снижение прерывалось в 2023 году, но затем возобновилось. Главная причина снижения доходности, по нашему мнению, заключается в ценовой дискриминации сельского хозяйства. С одной стороны, сохраняется диспаритет цен на продукцию сельского хозяйства и промышленные товары и услуги для её производства, особенно усилившийся в последние три года. С другой стороны, сельхозтоваропроизводители не получают выигрыша от роста цен на пищевую продукцию и розничных цен на продовольствие, так как их доля в этих ценах занижается переработчиками и крупными торговыми сетями.
Традиционно потери в доходности компенсировались государственной поддержкой отрасли. Однако, как показывает анализ, начиная с 2021 года, несмотря на рост в номинальном выражении, в процентах к ВВП государственная поддержка не увеличивается. При этом в сельском хозяйстве сформировалась резко выраженная двухполюсная экономика: на одном полюсе – высокомаржинальные крупные предприятия, на другом – малые и средние хозяйства, еле сводящие концы с концами. Из слайда видно, что десять процентов наиболее прибыльных предприятий постоянно увеличивают свою долю в совокупной прибыли, уже достигнув 81 процента, и в валовой продукции – 63 процента. Для остальных групп предприятий, к сожалению, такой динамики не наблюдается.
Из этого краткого анализа вытекают следующие направления совершенствования агропродовольственной политики в среднесрочной перспективе. Прежде всего следует отметить необходимость, по мере улучшения макроэкономической ситуации и возможностей бюджета, увеличения государственной поддержки отрасли, учитывая её приоритетное значение для внутренних потребностей, а также высокий потенциал России на мировом агропродовольственном рынке. Тем более что в новой редакции доктрины продовольственной безопасности записано: Россия и её сельское хозяйство ответственны не только за внутреннюю продовольственную безопасность, но и за международную.
Во-вторых, требуется сокращение ножниц цен в межотраслевом обмене сельского хозяйства с промышленностью за счёт регулирования цен на средства производства для сельского хозяйства и тарифы естественных монополий. Сокращение ценового диспаритета – давнишняя проблема; решить её до конца невозможно, но смягчить тот дисбаланс, который сложился сейчас, просто необходимо.
В-третьих, актуальны меры по укреплению положения сельхозпроизводителей на рынке средств производства и готовой продукции. Важная роль здесь принадлежит развитию вертикальной кооперации, позволяющей крестьянам покупать средства производства дешевле, а продавать продукцию дороже. Одновременно важно развивать биржевую торговлю как ресурсами для сельского хозяйства, так и продовольствием, регулировать деятельность крупных торговых сетей, а также расширить практику торгово-закупочных интервенций на агропродовольственном рынке.
В-четвёртых, в приоритетной поддержке нуждается малый и средний бизнес. Это важно, с одной стороны, для развития конкурентной среды в аграрном секторе и сдерживания продовольственных цен, а с другой – для сохранения в обжитом состоянии обширных сельских территорий, учитывая, что агрохолдинг в каждой деревне не создашь.
Единой командой
Академик Борис Алёшин дал высокую оценку докладам коллег по Российской академии наук и представителя ВЭБ.РФ, однако подчеркнул необходимость выработки единой командой целостного плана и собственного видения преобразований. «Мы – академия, мы обязаны сказать своё слово, а не ограничиваться разрозненными, отрывочными элементами, оставляя население без внятной позиции», – отметил он. Поясняя свою мысль, академик предложил изложить предложения на бумаге, начиная с любого порядка, возможно, в отраслевых разрезах. Взяв в качестве примера авиацию, он указал на ключевые структурные недочёты: «Нам не нужны дополнительные средства или ресурсы сверх того, что уже имеется. Требуется радикальное изменение системы сертификации авиационной техники и системы инспекции всех заказов по гражданской авиации. На сегодняшний день военная приёмка продолжает инспектировать гражданскую авиатехнику, не обладая должной компетенцией, при этом взимая 2,5 процента с каждого контракта. Это абсолютно необъективно».
Далее он отметил необходимость выделения гражданского сегмента в рамках корпораций, таких как ОАК и «Ростех». «На рынке присутствуют две компании: ОАК с капитализацией менее триллиона рублей и акционерное общество „Яковлев», куда переданы гражданские самолёты, чья капитализация превышает триллион. Возникает вопрос: какова роль самой корпорации ОАК? В Соединённых Штатах нет корпорации Boeing как единого целого на рынке – существует Boeing Commercial Airplanes, основной индикатор. Зачем мы пытаемся ввести в заблуждение, объединяя военную и гражданскую части? В итоге совокупная стоимость оказывается ниже, чем у отдельной дочерней компании. Здесь необходимо разбираться и выводить гражданскую систему отдельно». Академик перечислил до десяти преобразований, требующих незамедлительного внедрения в отрасли, и подчеркнул системный подход: «Закон о саморегулировании остаётся куцым, хотя в нём заложен огромный потенциал для подъёма творчества и создания единой атмосферы диалога каждой отрасли с правительством с прямым донесением своего видения. Торгово-промышленная палата также не преобразована – необходимо незамедлительно ввести обязательное членство в ней».
Генсхема без расчётов
В заключение выступил профессор РАН Булат Нигматуллин. Он дополни доклад Роберта Искандеровича, и обратил внимание собравшихся на критическое положение электроэнергетики России – отрасли макроэкономики, которая, по его словам, разоряет страну. Недавно премьер-министр заявил, что у нас одна из самых дешёвых цен на электроэнергию. И если мы берём среднюю цену в 7 рублей за киловатт-час, делим на курс доллара Центрального Банка – и действительно получаем 7–8 центов. Однако, подчеркнул профессор, такой расчёт ошибочен. Основной интегральный параметр макроэкономики – валовой внутренний продукт, суммарная стоимость всех товаров и услуг в ценах конечного потребителя для целей накопления, потребления и экспорта, выраженная в российских рублях. Можно пересчитать все наши товары и услуги, произведённые внутри страны, в американских ценах – в долларах США. Если взять этот показатель: в 2025 году российский ВВП составляет 213 триллионов рублей в российских ценах, а в американских ценах – 7,18 триллиона долларов. Отношение одного к другому называется паритетом покупательной способности доллара по всей корзине ВВП. Если сравнить эту цену с продовольствием, например, с «Биг Маком», то соотношение между стоимостью «Биг Мака» и всей корзиной ВВП отличается всего на 10 процентов. Таким образом, можно сопоставить наши цены через расчёт стоимости продовольствия в России и Соединённых Штатах, а затем – с ценами на электроэнергию. Тогда мы увидим, что в 2023 году средневзвешенная цена электроэнергии в России составила 20 центов за киловатт-час, тогда как в Америке – 13 центов. Более того, одиннадцать стран, где электроёмкость экономики выше, чем в России, имеют цену на электроэнергию ниже, чем в России. То есть они тратят больше электроэнергии на единицу продукции, а цена у них составляет те же 13 центов. Это элементарная азбука макроэкономики и электроэнергетики. Её надо внедрять в сознание правительственных чиновников, правительства и, в целом, в СМИ. Мы не живём в долларовой среде по курсу Центрального Банка, а в среде паритета покупательной способности: и это 30 рублей за доллар, а не 90 и не 80.
Особое внимание Булат Нигматуллин отнёсся к Генеральной схеме размещения объектов электроэнергетики, принятой Правительством 30 декабря 2024 года. Рост электропотребления за 17 лет запланирован на 256 миллиардов киловатт-часов со средним темпом 1,15 процента. Но за те же 17 лет – с 2008-го по 2025-й – фактический рост составил 154 миллиарда киловатт-часов. Средний рост электропотребления и электропроизводства составил 0,8 процента – на 100 миллиардов меньше. Объём вводимых мощностей заложен в 88 гигаватт, в среднем 5,2 гигаватта в год. А в предыдущие годы было построено 50 гигаватт со среднегодовым показателем 3,85 гигаватта. Запланированный объём на 26 процентов меньше – и это при сверхблагоприятных условиях свободного доступа к мировому рынку, финансовым, машиностроительным и технологическим ресурсам. Однако после 2022 года из-за санкций, из 50 построенных ГВт в реальности введено 22 гигаватта. Более 40 процентов из них не производят электроэнергию, поскольку были оснащены импортным оборудованием. Из-за санкций это оборудование простаивает в горячем резерве – отсутствуют ремонт блоков и программное обеспечение. Возможности машиностроительного комплекса сегодня на 30 процентов ниже, чем в период с 2008-го по 2022-й год, и в два раза ниже, чем заложено в Генеральной схеме. Не 5,2 гигаватта в год, а 2,6. И не 88 гигаватт, а 44. Необходима оптимизация и, соответственно, снижение затрат на строительство. В Генеральной схеме вновь, как было и раньше, заложены завышенные цифры по электропроизводству и электропотреблению, а на самом деле реальность этим ожиданиям не соответствует. Вместо недавно ожидавшихся 30–32 ГВт атомных станций внутри страны к 2030 году достаточно 7, 8 ГВт, – считает докладчик. Разница между располагаемой мощностью и потреблением сверх резерва составляет почти 40 гигаватт. Обременение тарифа – на 20 процентов. И это продолжится, если правительство будет принимать такие Генеральные схемы. Должны быть жёсткие экспертизы всех инвестиционных проектов, потому что это разоряет нашу страну.
